Империя боли. Тайная история династии Саклер, успех которой обернулся трагедией для миллионов

– Так, мистер Крамер, сегодня на повестке дня первым вопросом стоит ходатайство о продлении для должников периода, в течение которого они имеют исключительное право подать план по главе одиннадцатой, – ответил на это Дрейн. – Так что мне, пожалуй, понятна ваша растерянность, особенно учитывая, что вы не юрист, но это ходатайство напрямую не связано с вашими претензиями или претензиями вашей невестки в этом деле и никак их не разрешит.

Заметим, что Крамер говорил от лица своей приемной дочери, а не невестки, но это не так важно. Ему представится возможность предъявить свои претензии к Purdue позднее, заверил Дрейн. Что бы он ни желал сказать сейчас, этого не было в повестке текущего слушания.

– О, – проговорил Крамер извиняющимся тоном человека, которого поставили на место. – В таком случае, мне следует повесить трубку? Или оставаться на линии?

– Как пожелаете, сэр, – ответил Дрейн. – Вы не обязаны оставаться на связи.

Крамер сам вызвался отключить свой микрофон и «просто послушать то, что вы будете говорить».

Слушание шло своим чередом, но вскоре снова было прервано.

– Ваша честь! Прошу прощения, – проговорила какая-то женщина. Она представилась как Кимберли Кравчик и сказала, что хотела бы высказаться «в память о своем брате». Ее голос звучал сдавленно, поскольку женщина сдерживала рыдания. По ее словам, она направила судье письмо.

– Вы хотели бы, чтобы я прочла это письмо вслух, – спросила она, – или просто высказалась в его память?

– Ну-у, мэм, я… – Дрейн умолк. Повисла долгая пауза. – Я должен сказать, мэм… – он снова умолк.

Больше года Дрейн вел это дело и периодически на словах выражал сочувствие многочисленным жертвам опиоидного кризиса, которые существовали где-то вне зала суда, как абстракция. Но теперь, когда они нарушили процедуру, стали просить, чтобы их выслушали, и он столкнулся с реальными людьми, о чьих страданиях так часто и небрежно упоминал, судья, похоже, растерялся и отчаянно хотел вернуться обратно в успокаивающе туманные юридические формулировки.

– Я провожу слушания по плану, составленному до меня, – сказал наконец Дрейн. – На свете буквально сотни тысяч людей, потерявших близких и родственников из-за опиоидов…

Снова пауза.

– Я… эм-м… что здесь подходящий для этого форум.

Кравчик пыталась перебить его, но Дрейн продолжил. Боль и страдания семей, таких как семья Кравчик, занимают главное и центральное место в его мыслях, заверил он женщину, так же как в мыслях «юристов и финансистов». Но…

– Мы просто не можем превращать эти слушания в нечто такое, чего закон на самом деле не предусматривает, – завершил он свою мысль. – Поэтому я не позволю вам продолжать говорить на эту тему.

Он не винил Кравчик за то, что она решила, что у нее будет возможность высказаться.

– Это вполне понятно. Я вас не виню. Вы не юрист, – добавил Дрейн.

– Прошу прощения, – ответила на это женщина. – Я все же хотела бы высказаться в какой-то момент. Он [брат] был моим последним кровным родственником, и вся моя семья пострадала от этой эпидемии и от действий семьи [которой принадлежит] Purdue Pharma. Поэтому я очень хотела бы высказаться о той боли, которой они были причиной, и о том, что я по их милости осталась без семьи.

* * *

После окончания Колумбийского университета и поступления в медицинскую школу два Ричарда – Капит и Саклер – периодически возобновляли контакт. Капит выбрал специальностью психиатрию и много лет проработал в FDA. Он с огромным интересом, даже благоговением наблюдал за взлетом своего старого приятеля и соседа в роли импресарио ОксиКонтина. И не уставал дивиться тому, что этот человек, с которым они некогда были так близки, выпустил на рынок рецептурный препарат, который преобразил фармацевтическую индустрию, многократно сделал его миллиардером и явился триггером вала зависимостей и смертей. Что всегда поражало Капита в Саклере, так это его энтузиазм. Он был таким смелым, таким заразительным, но при этом таким безрассудным! Таким Саклер навсегда запомнился Капиту – «персонажем, который слишком увлекается»[2261]. «Я часто невольно следовал за ним. Тоже увлекался и шел за ним. Кажется, это называется «агент по продажам», но термин не вполне точен». Ричард был высокомерен, незыблемо уверен в собственных убеждениях и в упор не видел последствий своих действий. Если что и роднило Ричарда с его дядюшкой Артуром – помимо общей фамилии, таланта к маркетингу и неутолимых амбиций, – так это упрямый отказ признавать сомнения и ошибки вопреки любым доказательствам и соответствующая способность к самообману, из-за которого собственная зашоренность казалась ему добродетелью.