Интенсивная терапия. Истории о врачах, пациентах и о том, как их изменила пандемия

В нашу клинику доставили одноразовые защитные очки в пакете без опознавательных знаков, но их было неудобно надевать, и они легко спадали. Вместо них мы заказали многоразовые очки из онлайн-магазина. СМИ сообщали, что в некоторых клиниках персонал вынужден носить детские лыжные маски и мешки для мусора. Говорили, что во многих домах престарелых вообще не было средств индивидуальной защиты. Нам пришло официальное письмо, в котором запрещалось использовать любые самодельные средства индивидуальной защиты, если они не соответствовали требованиям безопасности. Казалось, власти не хотели, чтобы люди брали заботу о безопасности в свои руки, но что им оставалось, если средства индивидуальной защиты были в дефиците?

Врачи Лотиана получили письмо, в котором говорилось, что мы не должны избегать трудных разговоров. Для врачей общей практики разговоры о нормировании медицинских услуг были не новы, но у меня сложилось впечатление, что общество только начинает задумываться о тех сложных вопросах, которые врачи привыкли задавать. Трудные разговоры о том, помещать уязвимых пожилых людей в больницу или нет, не были особенностью пандемии коронавируса. Для нас, врачей общей практики, это повседневная реальность.

В одном из полученных документов было сказано, что в условиях пика заболеваемости необходимо оценивать состояние пациентов отделения интенсивной терапии каждые 24 часа и принимать четкие решения относительно того, помогает лечение человеку или нет. Среди людей старше 70 лет успешная искусственная вентиляция легких очень маловероятна, поэтому работу отделения интенсивной терапии нужно было оптимизировать. Иначе говоря, я должен был подготовиться к разговорам с пациентами и их близкими о том, что в пребывании тяжелобольных пожилых людей в отделении интенсивной терапии мало смысла, даже если они сами хотят туда попасть. Циники заявили, что это в первую очередь вопрос ресурсов: в больницах не хватает аппаратов ИВЛ и персонала. Это так, но в то же время слишком упрощено: отделение интенсивной терапии живыми покидали очень немногие, поэтому давать ложную надежду пациентам и их семьям было бы жестоко. Присланный нам документ завершался очень полезным приложением с указанием доз морфина и седативных препаратов, которые следовало вводить умирающим от коронавирусной пневмонии дома.

Пока больницы искали лучшие способы помочь больным легким дышать, врачи общей практики вроде меня связывались со всеми уязвимыми пациентами и просили их укрыться от вируса минимум до июля.

Это была сложная, но очень важная задача. Я обзванивал пациентов с тяжелым сердцем, но старался это скрыть. Мне казалось неправильным вести столь серьезные разговоры по телефону, ведь приходилось приговаривать каждого пациента к добровольному заточению. К уязвимым относились пациенты, перенесшие пересадку органов, проходящие лечение некоторых видов рака, страдающие тяжелыми заболеваниями легких, имеющие иммунодефицит, а также беременные женщины, страдающие сердечно-сосудистыми заболеваниями. Каждый врач общей практики имел право добавить в эту группу всех, кого считал наименее защищенным. Мы с коллегами две недели изучали списки пациентов и в итоге удвоили список тех, кому следовало укрываться от вируса. После этого мы передали данные правительству, и каждый получил код, дававший право на внеочередную доставку продуктов, льготы и общественную поддержку.

Я каждый день проводил на телефоне несколько часов. Многие пациенты были очень напуганы, и вопросы, которые я им задавал, только усугубляли их тревожность. Понятны ли им официальные рекомендации? Нужна ли помощь? Дают ли они разрешение на доступ больничного персонала и парамедиков к своей истории болезни? Можем ли мы записать данные ближайших родственников? До нас дошли печальные истории о врачах общей практики, которые, обзванивая пациентов, спрашивали, проводить ли реанимационные мероприятия, если из-за коронавируса они окажутся на грани жизни и смерти. Я никогда не поднимал эту тему, если пациент сам этого не делал. Одно исследование показало, что только один из трех человек готов к подобным разговорам, большинство же считало их неприятными, неприемлемыми или неважными.

В случае коронавирусной пневмонии слово «неважный» подходит больше всего. Дело в том, что сердечно-легочная реанимация может эффективно перезапустить сердце после внезапного нарушения его ритма, но в случаях, когда оно останавливается из-за коронавирусной пневмонии, в реанимационных мероприятиях практически нет смысла. Сравнения тела с механизмом редко бывают точными, но в этом случае к ним можно прибегнуть: проводить сердечно-легочную реанимацию при коронавирусной пневмонии – все равно что чинить пусковую систему, когда двигатель уже вышел из строя.