Иоанн Кронштадтский

Начали звонить к литургии… На проскомидии просфор было так много, что их приносили корзинами… Охапки писем и телеграмм — тысячи отчаянных просьб о помощи^[192] — лежали на престоле. Пастырь дерзновенно просил: «Господи, помяни всех, заповедавших меня о них молиться! Исцели! Дай сил! Помоги!» Все, как завороженные, следили за действиями отца Иоанна и вслушивались в каждое слово.

Произнесен первый возглас службы. Вдруг Иоанн неожиданно, порывисто берет напрестольный крест и с любовью целует его, обнимает руками, смотрит на него умиленно и восторженно. Уста шепчут молитвы, раза три лобызает его, прильнет к нему своим челом. Уста снова что-то шепчут. Он в особом мире…

Чем ближе подходили минуты пресуществления Святых Даров — этого центра и нерва всей литургии, — тем больше и больше повышается настроение души пастыря. Слезы обильно лились из глаз его. Во время ектении склонился Иоанн над престолом и в глубоком благоговении молился. Затем он взял в руки дискос со Святым Телом, поднял его немного над престолом и, вперив свой взор, сосредоточенно молился пред ним. Потом взял потир со Святою Кровию, прильнул к нему и горячо молился. Приобщившись Тела и Крови Христовых, лицо его изменилось — на нем необыкновенная духовная радость!

Настало время общей исповеди. Иоанн и сослужившие ему вышли на солею. Перед ними — море голов. Внутри собора, как в большой пещере: темно, прокисший от ладана воздух, сверху капает вода… Чуть золотится алтарь виноградным иконостасом. Вокруг плащаницы, отгороженной бархатной веревкой, теплятся лампады. Яркий свет только у правого клироса, где образ Богоматери в золотом окладе и в зубчатом венце с драгоценными камнями. Перед ней круглый венчик с горящими свечами, похожий на клумбу цветущих ландышей. Народу в храме много. Кашляют, шепчутся, вздыхают, чего-то ждут. Староста — бородач в кафтане — обходит с блюдом ряды молящихся, собирает пожертвования… за ним будто высохшая монашенка с кружкой «на украшение храма». Звякают падающие в кружку монеты. Вот прилично одетый мещанин положил на блюдо серебряный рубль… потянулся было взять сдачу. Староста ему свирепым шепотом: «На базар пришел?.. Деньги менять?» — Рука мещанина упала, как отрубленная.

Церковное действо продолжилось. Вперед выступил кряжистый, в темно-сером подряснике дьякон. Встал на амвоне, отмахнул широким рукавом несколько поклонов на Царские врата и повернулся лицом к прихожанам.

— Братие, — начал он, — в предстоянии великого таинства надлежит нам, очистив себя постом и молитвою, засвидетельствовать перед всемогущим Богом исповедание нашей святой православной церкви, во имя Отца и Сына и Святаго Духа… Аминь.

Дьякон раскрыл рупором рот, раздул шею и зычным басом запел: «Царю небесный…» Знакомый распев молитвы охватил всю церковь и стройным хором вознесся к высокому куполу, растревожив там невидимых голубей… На обнаженные головы молящихся посыпался сверху сухой голубиный помет… Спели еще Отче наш. Совместное пение воодушевило богомольцев, они стали чаще и нажимистее креститься. Дьякон вернулся к чтению Символа веры. Затем читал отрывки из Евангелия. Делал это искусно, выразительно. Трагические рассказы о Тайной вечери, о предательстве Иуды, суде Пилата, о крестных муках и погребении Христа до слез расстрогали молящихся — многие плакали. Взволнованность толпы была теперь так велика, что, когда дьякон пропел последний член Символа веры — о жизни будущего века, — заключительный «аминь» грянул из толпы с такой силой, что стоявшие у клиросов шелковые хоругви дрогнули и закачались, как от ветра.

Теперь впереди дьякона выступил Иоанн. Толпа при его виде пришла в неистовство, каждый пробивался вперед, поближе к амвону. Толкались, лезли на лавки, на приступки, едва не растоптав плащаницу, только чтобы лучше видеть старца. Тысячи рук тянулись ему навстречу, тысячи уст выкрикивали его имя: «Отец Иоанн!.. Батюшка!.. Милостивец!..»

Некоторое время старец стоял неподвижно, опустив голову, как бы не замечая, что творится вокруг. Шевелился только его подбородок с реденькой бородкой, видно, читал молитву. Затем он поднял на толпу ледяные глаза и, точно обжегшись об нее, весь передернулся, лицо исказилось судорогой.

— Чего раскричались?.. На колени!.. Кайтесь!.. — крикнул он резким, неожиданно сильным голосом.

— Покайтеся! — громыхнул позади него дьякон.