Ищу свою звезду

Никогда в жизни, ни на одном лыжном соревновании еще не бежали так быстро его ноги. В мутно-серой пелене вечера на темном фоне хвои он видит все дальше и дальше уходящего от него лыжника-чемпиона. Опасаясь отстать и вместе с тем обнаружить себя, Виктор, укрываясь за кустами, спешил за Сухтайненом. Тяжелое дыхание до боли распирало грудь.　

— Догоню, догоню! — стараясь не поддаваться усталости, бодрился Сокол.　

Но финна догнать невозможно. Легко и ритмично, как хорошо отрегулированный механизм, выбрасывал он палки, не оглядываясь, буквально играючи, все дальше и дальше уходил от Сокола.　

«Здорово ходит, стервец, картинно. И какая легкость, какая выносливость! Разве за ним угнаться?»　

Никто не любит сознавать свою слабость.　

«Догоню! Догоню!» — с силой отталкиваясь палками, упорно внушал себе Сокол и с прежней настойчивостью рвался вперед. Редел лес. Хорошо наезженная, гладкая, как две отполированные, металлические ленты, лыжня повела в гору. На лес спускались ранние зимние сумерки. Морозный воздух становился суше, тишина — предательски чуткой, ее нарушало лишь легкое, словно поскрипывание пера о бумагу, скольжение лыж.　

Сухтайнен ускользал от взора — таял в наступающей мгле. Она становилась гуще и гуще, и теперь уж не только лыжника, но даже кончики собственных лыж не видел Сокол. Сбиваясь с лыжни, по-прежнему упрямо, как страстный охотник за подстреленным зверем, Сокол бежал и бежал по следу.　

Мутный просвет — и взору открылась освещенная редкими огоньками селенья гора.　

«Наконец-то», — вздохнул Сокол.　

На широком белом просторе, чуть-чуть освещенном отблесками поселковых огней, стал заметнее поднимающийся в гору комочек. Предполагая, что Сухтайнен теперь у цели, боясь потерять его среди переулков поселка, Сокол прибавил шаг.　

Через две-три минуты Сухтайнен постучится в одно из окон, ему ответит радостный голос матери, потом финна укроют стены. Что же останется делать Соколу? Заглядывать в окна, накликать на себя собачье тявканье?　

Но финн не заехал в поселок, не зашел на манящие огоньки ресторана, он даже не остановился, не передохнул после нелегки пятнадцатикилометровой гонки. Напротив, не сбавляя взятого с места темпа, он так же быстро прошел вдоль одной из окраинных улиц поселка, круто свернул к озеру и стремительном вихрем понесся по склону.　

Сбитый с толку, Сокол остановился. Теперь ему стало ясно: Сулаж-Гора нужна финну так же, как и ему. Сухтайнен пошел к озеру. В этом месте Заречное достигает ширины не меньше восьми километров. Вокруг нет жилья. На озере лыжнику делать, конечно, нечего. Значит, он пойдет дальше в лес, туда, в сторону Скандинавских отрогов, в сторону Финляндии.　

К кому и зачем летел этот неутомимый и искусный лыжник?　

По тому, как быстро уменьшалась фигура, Виктор понял, что финн развил огромную скорость. Между тем сам он, ослабевший, мокрый от пота, с трудом стоял на ногах. Силы его совсем уж иссякли, бежать за финном он, конечно, не мог. Да есть ли в том смысл? Ночь на редкость темна, нетрудно наткнуться на финна вплотную. Кто знает, как воспримет Сухтайнен неожиданную с ним встречу. Во всяком случае, нож у нею всегда на поясе, а владеет он им не хуже, чем лыжами, — за двадцать метров пробивает насквозь дюймовую доску. Это Соколу приходилось видеть уже не однажды.　

Остается одно — возвращаться домой. Повернув лыжи, Виктор оттолкнулся палками. Ноги по привычке торопливо, словно совсем рядом была ленточка финиша, понесли вперед. Ее надо достигнуть первому, как когда-то в студенчестве достигнуть, порвать грудью. И тогда… Тогда понесут на руках товарищи и подарит улыбку Айна.

«Какой же ты молодец, Витя», — скажет она и, может, даже обнимет, прижмется к лицу горячей щекой.　

Бред! Все это бред, тихий бред измученного человека, шепот больного мозга. Лыжи сами несли по таежной тропинке ослабевшее тело, больно ломило в висках, а впереди лежала все та же темная, непроглядная, бездонная пропасть ночи.　

Глава X

Усталый, разбитый, с тугими закаменелыми мышцами, утром следующего дня Виктор постучался к Стопову. Приветливый хозяин усадил его завтракать.　

— Спасибо, не хочу, — отговаривался Сокол.　

— На спасибо сыт не будешь, — пробурчал Стопов, помогая жене, маленькой хлопотливой женщине, расставлять на столе посуду. — Кто-кто, а я уже прелестей холостяцкой жизни испытал через край, на четвертом десятке женился.　

— Я, собственно, по делу к тебе, Кузьма Илларионович. Кое о чем по секрету посплетничать надо.　

— Дела от нас не уйдут… Давай-ка двинься ближе к столу, Машенька! А ну-ка горячих соседу, со сковородки!　

Жена Стопова поставила перед Соколом наполненную пышными горячими блинами тарелку, пододвинула растопленное в чашке масло, сметану.　

— Прошу вас, Виктор Петрович, кушайте, — с улыбкой проворковала женщина. Ей, как и каждой молодой хозяйке, было приятно видеть в своей квартире гостя.　

— Спасибо, сыт я, — снова отговорился Сокол.　

— Затвердил, как сорока, сыт да сыт, — повысил голос хозяин, — знаю, какой он сытый… Ешь, говорю, не то за пазуху блинов натолкаю. Постой, постой, что это вид у тебя такой мятый? Болеешь, что ли?