Искусство феноменологии

Несмотря на все оговорки, которые я счел нужным делать, когда шла речь об остиновской теории констатирующих и перформативных речевых актов, я долгое время считал, что перформативный речевой акт есть способ производства события. Сегодня я считаю, что перформатив на самом деле представляет собой утонченный способ нейтрализовать событие. Я совершаю речевой акт, подчиняясь определенным условиям, условностям, условным условностям. У меня есть способность вести себя таким образом и производить событие актом речи. А значит, я могу или смею быть хозяином ситуации, принимая во внимание эти условности: могу, например, открыть заседание на конференции. Я могу сказать “да” во время бракосочетания и так далее. Но именно потому, что я оказываюсь хозяином ситуации, владею ей, оказывается, что эта власть над ситуацией ограничивает событийность события. Я нейтрализую событийность события именно перформативностью речевого акта[409].

Итак, теория речевого акта подчиняет событие в его уникальности моей власти, с одной стороны, и условиям его повторяемости, «цитируемое™» – с другой. Субъект как производитель события речи выступает как хозяин собственной судьбы, а событие – событие обещания, событие прощения, событие обращения к другому человеку в его инаковости – редуцируется к изначальному ритуалу, обеспечивающему принудительность социальных связей. Попросту говоря, теория речевых актов в ее англо-американском изводе редуцирует событие речи к созданию определенного «мероприятия», которое может осуществляться правильно или неправильно – в зависимости от того, насколько тщательно были исполнены соответствующие процедуры.

Деррида же предлагает распространить достижения теории речевых актов на все формы адресной речи. Любая обращенная к другому речь может быть рассмотрена как свидетельство, понимаемое в достаточно широком смысле. Но такое расширение области аналитической работы немедленно выводит на первый план проблему доверия. Уже Остин отмечал, что констатирующие утверждения в адресной речи выступают как своего рода имплицитное свидетельство, которое, как и всякое свидетельство, предполагает доверие между собеседниками. Когда я сообщаю другому, что «кот лежит на коврике», я тем самым уже свидетельствую ему о своем внутреннем состоянии: «я верю, что кот находится на коврике»[410]. С точки зрения Деррида эта имплицитная отсылка к доверию означает, что обещание искренности служит своего рода «условием возможности» любой вербальной и невербальной коммуникации. Он пишет:

Как только мы открываем рот, как только мы обмениваемся взглядом, пусть и в молчании, «верь мне» уже задействовано, уже отзывается в другом. Никакая ложь, никакое клятвопреступление не смогут преодолеть этот призыв к вере; они в состоянии лишь подтвердить его; профанируя его, они могут лишь подтвердить его непобедимость. Я могу солгать, нарушить клятву, предать, только если я обещаю под клятвой (неявной или явной) говорить то, в истинность чего я верю, и претендую на верность этому обещанию[411].