История Французской революции: пути познания

Вслед за Острогорским, применившим термин «машина» к организациям политических партий, Кошен дал такое же название сети революционных обществ. Соответственно каждый из революционеров представлялся ему винтиком этого механизма. Кошен предложил даже особую классификацию участников революции в зависимости от того, какую функцию они выполняли в «машине»[145].

Приписав якобинской диктатуре худшие черты либеральных демократий, Кошен затем сделал не менее произвольное обобщение, доказывая, что террор - неизбежное следствие любой последовательно демократической власти: «Можно сказать, что Террор - нормальное состояние “социальной жизни”; целостность “общества” всегда поддерживается только при помощи взаимной слежки и страха, по крайней мере там, где эта политическая форма применяется в реальном мире, выходя из своей естественной среды - мира мысли»[146].

Добившись единообразия мнений («социализация мышления»), единообразия человеческих качеств, обезличивания людей («социализация личности»), «“малый народ”, или “машина”, перешел к “социализации имуществ”», - писал Кошен. Этот мотив разработан им в меньшей степени, однако и по опубликованным наброскам можно понять, что якобинский режим оценивался им как «коммунистическая автократия». Не имея достаточно четких представлений о коммунистических принципах, Кошен утверждал, что такая мера, как «максимум», означала переход к «коммунизму имуществ»[147].

Кошен даже не пытался связать экономические меры якобинского правительства с войной против внешней и внутренней контрреволюции. Он вообще игнорировал войну как фактор, оказавший влияние на развитие революционных событий. Более того, он даже выдвинул такую антитезу: пока «Великий народ» воевал с австрийцами и англичанами, «малый народ» «сражался» против безоружных заключенных в тюрьмах и гильотинировал неугодных. Соответственно Термидор оценивался Кошеном как восстание «Великого народа» против «малого», как победа «реального мира» над «миром в облаках», как возвращение здравого смысла[148].

Таким образом, предложенная Кошеном интерпретация Французской революции имела с идеологической точки зрения ярко выраженную консервативную направленность. Идеализируя Старый порядок, восхваляя католическую церковь, не скрывая вражды к революции и к демократии вообще, Кошен стал продолжателем историографической традиции, ведущей свое начало еще от трудов Э. Бёрка. Естественно, что выход в свет произведений о Революции со столь ярко выраженным политическим подтекстом - произведений, не являющихся конкретными историческими исследованиями, а представляющих собой попытку философско-социологической интерпретации исследований других авторов, вызвал весьма негативные отклики со стороны историков либерального и демократического направлений.

Так, мэтр либеральной историографии А. Олар заявил, что Кошен оживил «старый тезис аббата Баррюэля, будто Революция вышла из лож. Тот факт, что Людовик XVI и два его брата были франкмасонами, заставляет задуматься над тем, насколько обоснован данный тезис. Но автор рассуждает без учета фактов, не ссылаясь или почти не ссылаясь на них»[149].

Еще более критически отозвался о работе Кошена «Революция и свободомыслие» Альбер Матьез: «...Она содействует развитию не истории, а лишь философии и социологии. Это догматическое и формальное построение, имеющее цель доказать, что демократия по закону своего действия не может не сделать индивида рабом общества в том, что касается его мышления, его свободы и его имуществ». Отмечая большое влияние на Кошена исследования Острогорского, Матьез указал на существеннейшее различие между трудами двух авторов: «Если Острогорский ограничился описанием фактов, то г - н О. Кошен захотел дать им логическое объяснение. Естественно, ему удалось выдвинуть лишь произвольные определения, выведенные путем дедукции. Он рассуждает, подобно теологу томистской школы, пользуясь постулатами и силлогизмами. И реальность исчезает при этих упражнениях интеллектуальной эквилибристики»[150].

Матьез особо подчеркивал, что Кошен, выдвигая тезис о ведущей роли «обществ мысли» в подготовке революции, не привел в подтверждение ни текстов источников, ни фактов: «Кошен, видимо, и не догадывался, что ложи до 1789 г. были далеки от того, чтобы стать “обществами мысли”, напротив, они являлись обществами пьянства и развлечений. Кроме того, разные ложи придерживались ритуалов, так сказать, систем, совершенно противоположных. Они не имели между собой ничего общего, кроме того, что одинаково пополнялись выходцами из богатых классов. Они отправили в эмиграцию наиболее значительную часть своих членов. Их политическая роль ничтожна. Предположение, что они имели программу и управляли мнением своих членов, носит совершенно произвольный характер. Однако это предположение необходимо для доказательств Кошена, оно составляет их основу. Если его вынуть, все рухнет»[151].