История любовных побед от Античности до наших дней

То своеобразное активное обольщение, которое она пускает в ход, — это образ действий мужчины. Она садится рядом с повествователем; она сама направляется к дону Хосе. В обоих случаях она заговаривает первой, на вполне невинную тему. Но как только контакт установлен, она снова прибегает к женскому типу соблазнения — провокации. Позволяет мантилье соскользнуть на плечи, чтобы он увидел ее волосы и глаза, — так было с повествователем; над доном Хосе она насмехается и бросает ему цветок, который держала в зубах. В этом случае высвечивается особо нарушение традиционной иерархии мужского и женского начал: дерзкая цыганка приравнивает шомпол ружья к вязальной спице кружевниц и, завлекая дона Хосе, называет его «сердце мое», как сказал бы мужчина, заигрывая с женщиной.

Здесь, разумеется, мы имеем дело с романическим мифом, который проецируется на экзотический (Кармен, Андалузия) или античный (Саломея) фон. На французской почве роковая соблазнительница приобретает черты лоретки, великосветской львицы или дамы полусвета. Но к концу века эти категории женщин теряют свою былую монополию на дерзость. Да и надо отметить, что стыдливость, доведенная до крайности, придает открытой лодыжке ошеломляющую силу воздействия. Шелест ткани, и тот наводит на мысли о запретном. Потому-то Виктор Лека советует женщинам с особым тщанием заботиться о нижнем белье: «Шуршанье шелка, щекочущий шелест, полный очарования шорох интимного, сокрытого от глаз белья — вот что более всего нравится мужчине». Появление велосипеда расширило возможности демонстрации своего тела, и дамы полусвета сумели использовать это преимущество. Катрин Поцци, отчасти забавляясь, но и слегка негодуя, смотрела, как они «проезжают, затянутые в яркие костюмы, в панталонах, оттопыренных на бедрах». Спортивный костюм позволил им «превратить велосипед в орудие своего кокетства, а подчас и возмутительного бесстыдства».

Таким образом, аксессуары туалета становятся поводом для любовной игры. У перчаток возникает собственный тайный язык, его коды сохранились в литературе: уронить одну означает одобрение, две — любовное признание. А вывернув их наизнанку, дама дает понять, что роману пришел конец. Тихое поглаживание своих перчаток можно перевести как: «Я бы хотела быть рядом с вами». Важнейшее орудие кадрежа — веер. Под его прикрытием ведутся нескромные разговоры; его взмахом хозяйка посылает волну аромата своих духов; веер можно также уронить, а пока предупредительный мужчина его поднимает, успеть сунуть записочку к нему в шляпу; имеются и свои секретные ритуалы для веера, кокетки до них весьма охочи. Полина де Брольи благодаря вееру прельстила своего будущего мужа. Вечно окруженная роем молодых людей («стаей мальков»), она узнала от подруги, что некий робкий молодой человек не решается приблизиться к ней. Поэтому она на балу бросила своеобразный вызов: предложив своим обожателям расписаться на ее веере. Веер вернулся к ней с пятнадцатью подписями, среди которых была одна незнакомая — подпись Жана де Панжа. Она осведомилась, кто это, и сама подошла к нему поговорить. Вскоре она стала графиней де Панж.

Но все эти примеры остаются в жалком меньшинстве по сравнению с активностью другой разновидности любителей целиться в мишень мужеска пола — гомосексуалов. XIX столетие оставило нам рассказы главных действующих лиц подобных историй, позволяющих понять изнутри то, что веком раньше отражалось только извне, в рапортах полицейских осведомителей. По мере распространения писсуаров и бань-парилок эти места, где мужчин не разделяет ни присутствие особ иного пола, ни одежда, стали служить для кадрежа. Сближение здесь облегчено, взаимопонимание достигается быстрее. Когда туда приходят вдвоем, риск отказа или скандала сводится к минимуму. Речь идет о свиданиях завсегдатаев. Первоначальные отношения завязываются где-нибудь в общественном месте или в казарме. Там ввиду грозящих кар сближения происходят постепенно и с большими околичностями.

Военная служба сверх чаяний обеспечивает желающему того интимную близость с молодыми людьми своего пола. Такой парень, если он при деньгах, после вечера, посвященного обильным возлияниям, уединяется в дортуаре с неимущим унтер-офицером. Товарищи по казарме валяются, мертвецки пьяные. Юный доброволец присаживается на кровать унтер-офицера, выбрав уголок потемнее. «Пользуясь нашим возбуждением от выпитого вина и всего того шума, которого мы только что наделали», он расточает приятелю, «как бы шутя, нежнейшие ласки и самые льстивые речи». Потом, склонившись над ним, заключает его в объятия и, целуя в лицо, забирается руками ему под рубашку. Этот эпизод описан в письме-исповеди одного из читателей, адресованном Эмилю Золя.