История любовных побед от Античности до наших дней

Когда церковь настояла на единственности и нерушимости супружеского союза, личные чувства стали еще меньше приниматься в расчет. Возможно, новая волна браков с похищением, поднявшаяся в эпоху Каролингов, объяснялась именно этим изменением морали в области сексуальных отношений. Являясь составным элементом атмосферы насилия, царящей вокруг, она позволяла молодым людям, «обходя социальные и демографические препоны, — пишет современный историк, — захватывать себе жен, брак с которыми добавлял им знатности, богатства и власти». Обольщение, то есть похищение с согласия девушки, приобрело законные права, начиная с VII века, и стало восприниматься обществом весьма терпимо. Иногда за этим крылась подлинная любовная история — если не придавать этому слову слишком современное значение. Тема нашла свое отражение в приключенческой литературе — в «Рауле де Камбре», где Бернье вынужден похитить Беатрис, которую король намерен отдать Эршамбо. А конюшему Гильому довелось встретить даже девицу из хорошей семьи, похищенную монахом!

Брак по договоренности родителей и тот, что венчает похищение, по-видимому, равным образом давали возможность обойтись без тех предварительных хлопот, которых требует кадреж, или, по крайней мере, хлопоты эти считались моментом столь незначительным, что свидетельств о них не сохранилось. Есть тому и причина идеологическая: взять в жены ту, которую полюбил и обольстил, не столь почетно, как поиметь выгодную партию в качестве признания твоего высокого ранга или воинской доблести. Со времен Блаженного Августина (V век) и впрямь стали делать различие между любовью-похотью и любовью-милосердием. Первая проистекает от природы, падшей и оскверненной Адамовым грехом, не определяется ничем, кроме плотского желания и физической красоты, следовательно, она эфемерна, ей не дано длиться долго. Вторая же идет от Господа, она стойка и бессмертна, нерушима, как сам брак, а потому позволяет мужчине питать к женщине такую же благосклонность, какую Христос питает к церкви; ее основа — «супружеская привязанность». Хронисты эпохи Меровингов, сурово осуждая погрязших в распутстве королей, охотно упоминают о красоте совращаемых ими женщин: стало быть, эти монархи не смогли возвыситься над плотским соблазном, отсюда и проистекали кровавые драмы, потрясавшие их царствование.

Красота «пробуждает вкус к плотским утехам, за коими вслед приходят воздыхания», — утверждает Исидор Севильский (VII век): ведь она всем мила, оттого так трудно уберечь свою жену! Он сетует: красота, наряду с богатством, становится ныне одним из главных поводов для брака, между тем как в старину решающими были знатность рода и доблесть. Заметим, что и мужская красота тоже влияет на выбор супруга: она стоит на третьем месте после отваги и знатности, но перед умом. Несмотря на это, красота, богатство, родовитость и доблесть могут быть поставлены в один ряд как достойные основания честного брака.

В XII столетии все несколько меняется. Тогда стали всерьез задумываться, может ли красота служить законным основанием для брака: ведь любовь помрачает рассудок и ставит под сомнение разумность взаимного согласия! Мнение это, исходящее от Пьера Ломбара, не стало обязательным для всех, однако брак по любви был объявлен «менее почтенным». Сходные воззрения оказались на диво долговечными, если вспомнить, какое удовлетворение Луи Расин выражал по поводу того, что его прославленный отец не заключил брака по любви: «Когда он решил жениться, ни любовь, ни корысть ни в малой степени не повлияли на его выбор: в столь серьезном деле он полагался лишь на разум».

Что же произошло между временами Исидора Севильского и Пьера Ломбара? Брак был признан священным таинством. Конечно, Исидор тоже мог сокрушаться о том, что многие браки основываются на похоти, однако же это не ставило под сомнение нерушимость матримониального контракта. С момента же, когда речь стала идти не только о союзе, заключаемом между семьями, но и о таинстве (XII век), естественно возник вопрос, насколько правомерен союз, заключенный в силу физического влечения. Вскорости ответ был найден: посредством венчального обряда на чету распространяется особая благодать, преображающая плотскую страсть в любовь-милосердие (XIII век). Таким образом, в принципе бесполезно любить ту, кого берешь в жены, и строить ей куры ни к чему: подлинная любовь рождается в супружестве. Эта концепция долгое время будет служить оправданием браков, заключаемых по сговору родни. Недаром в пьесах Мольера влюбленные старцы убеждены, что достаточно лишь свадебной церемонии, чтобы юная девушка ответила взаимностью на их чувства.