История любовных побед от Античности до наших дней

Сексуальная распущенность при дворе Генриха IV не благоприятствовала тонкостям продолжительного любовного сближения, желание здесь выражали напрямик. Никто на это не жаловался. Скажем, Маргарита де Валуа, дочь Генриха II, воспитанная при самом галантном дворе своего времени, испытав превратности союза с Беарнцем (будущим Генрихом IV), и заключенного, и расторгнутого помимо ее воли, высмеивала нравы нового двора, однако не отрицала их преимуществ. Ее «Диалог с вьючным животным», написанный примерно в 1607–1609 годах, — не что иное, как попытка просветить авантажного супруга по части амурной галантности. Но сколько бы она ему ни толковала о «филафтии», утонченном любовании самим собой, и об Антэросе, божестве счастливой любви, он «приносил жертвы молчанию, а не Грациям» и оставался «самым неотесанным гасконцем, когда-либо выходившим из тех мест». Ни Марио Эквикола, ни Леоне Эбрео, ни Марсилио Фичино не могут вспомнить ничего, что говорило бы в его пользу. Сам он защищался от нападок попросту: «Я ж вас люблю, чего здесь философствовать?» Маргарита, она же королева Марго, устав обучать этого мужлана хорошим манерам, признавала, однако, что любовь по-гасконски не лишена осязаемых прелестей!

Хоть XVI век и знал толк в изнасилованиях, он отличал эту стратегию от того длительного служения, коим кавалер обязан почтить уважаемую возлюбленную. В начале этого столетия, когда всеобщим достоянием стало мнение, будто женщины жаждут пасть, мужчины без зазрения совести переходили от одного завоевания к другому. Марконье, влюбившись в мадам д’Аленкур, стал ей служить «весьма долгое время, но не добился ни единой милости». Устав от борьбы, он однажды на охоте нарочно упал с лошади, под этим предлогом вернулся в замок и застал даму врасплох. Без обиняков возвестив ей о своем желании, он взял ее силой, несмотря на сопротивление. Она могла бы закричать, позвать слуг, но из боязни скандала молча перенесла это. Утолив свое желание, бесстыдник пал ниц и, «как бы там ни было, дал ей все мыслимое удовлетворение». Но тщетно. Поскольку оскорбленная женщина угрожает своему обидчику, что велит верным людям его заколоть, тот пускает в ход классический жест — протягивает ей свое оружие: если он должен умереть, пусть лишь ее рука совершит отмщение. Мадам д’Аленкур не Лукреция: она прощает и становится его любовницей.

Искренняя любовь, подобная той, какую Генрих IV на склоне дней своих питал к Шарлотте де Монморанси, сохраняет за собой легкие приметы галантности, упоминания о которых в ту эпоху слишком редки, чтобы обойти их молчанием. Необычайна страсть, которой король воспылал к этой девочке на сорок два года моложе его. Отняв ее у Бассомпьера, он выдает свою любимую замуж за принца Конде, супруга, как будто готового на все закрыть глаза. Но тот, внезапно заревновав, удаляет ее от двора. Когда чета останавливается в Вертёйе, в Пикардии, Шарлотту и ее свекровь приглашает в гости их сосед, владелец замка де Триньи. По дороге туда им выезжает навстречу королевская охота, а среди людей в ливреях оказывается и сам король, переодетый обер-егермейстером, для пущего успеха маскарада с пластырем на глазу! Мадам де Триньи в своем замке подводит гостью к окну, из которого она тотчас же замечает… короля, расположившегося в примыкающем к зданию павильоне. И он «то и дело подносит одну руку к губам, посылая ей что-то вроде воздушных поцелуев, а другую к сердцу, показывая, что оно ранено». Пьер Ленэ, поместивший эту историю в своих «Мемуарах», утверждает, что слышал ее из уст самой принцессы де Конде в пятидесятых годах XVII века. Этот галантный жест был сурово осужден матерью Конде. Она отчитала хозяина дома за попустительство, досталось и самому монарху, привлеченному их ссорой. Конде после этого поспешит укрыться в Брюсселе.

Разговоры о любви — не более чем нудная преамбула, предназначенная лишь для того, чтобы поскорее сорвать плод. «Парнас великолепнейших поэтов сего времени», где собраны шутливые стихи важных персон, свидетельствует об этом торопливом стремлении к заключительному акту и об отказе от бессодержательной галантности. Дезивето, пообещав умереть ради своей красавицы, считает вполне благоразумным отсрочить исполнение этого замысла: Цветы милы ему лишь ради плодов, «цена любви в ответном воздаянье». Малерб предъявляет даме следующее галантное требование: «Решитесь облегчить моих страданий бремя, / Не то я сам решусь и сброшу с плеч его». Здесь нечто большее, чем просто литературный мотив. Недаром принц Конде, рассказывая о своем романе с мадемуазель де Туси, признается, что «ввязался в эту историю, когда Лаваль поведал по секрету о милостях, каких он добился от нее». Иначе говоря, он не взял бы на себя труда влюбиться в женщину, известную своей свирепой добродетелью.