История любовных побед от Античности до наших дней

В XVI веке танец эротизируется, позволяя даже обмениваться поцелуями в губы, не говоря уж о потаенных взглядах! «Скачут и прыгают, подбрасывают свою партнершу так высоко, что видно ее ноги, не говоря о прочем», — сетует автор «Корабля дураков». В мавританской пляске, замечает Даниель Керюэль, сразу несколько парней прыгают вокруг одной девушки, изображая соблазнение, она же как бы дает им отпор, выразительно вихляя бедрами, а тому, кто ей понравится, вручает кольцо. Позже это подражание ухаживанию получит большое распространение в Испании и Италии в форме фанданго — парного танца, который Марино в XVII веке уже обвинит в непристойности: «Все, что ни есть блудливого, все, что оскорбляет скромность и способно запятнать невинность и честь, воплощено в этих танцорах. Они поочередно приветствуют друг друга, обмениваются влюбленными взглядами, придают своим бедрам нескромную подвижность, затем сходятся и прижимаются одна к другому, их глаза кажутся полузакрытыми, они, даже танцуя, выглядят так, будто их вот-вот охватит любовный экстаз».

Парные танцы (паваны, аллеманды, вольты и им подобные) возникли в XV–XVI веках. Даже если партнеры разделены и обнять даму нельзя, танец позволяет воспроизводить развитие отношений между полами, он, пишет Морис Дома, служит «для молодых людей единственным узаконенным предлогом сходиться близко и касаться друг друга, изображая влюбленную пару». Отличный способ поладить с девушками, которым так нравится обычай, позволяющий им самим приглашать мужчин на танец! «Итак, вам всем, сгорающим от желания ласкать девушек и дарить им долгие лобзания, я советую усвоить привычку к танцам» — такова рекомендация Арена. Тем более что некоторые па позволяют проявить особенное внимание к подруге: коснуться ее плеча, вплотную сойтись с ней, задеть ногу ногой. Для искусного танцора лучший способ «захомутать» девушку — заказывать менее распространенные танцы: тогда соперникам придется отдохнуть.

Более нравственный, да и более прагматичный Туано Арбо рекомендует молодым людям, стремящимся к браку, овладевать этим искусством потому, что «возлюбленную привлекают живость и изящество, которые проявляются в танце». Это отличный повод для влюбленных показать, вправду ли они «здоровы и хорошо владеют своими членами», в особенности важен поцелуй, венчающий танец, — этот циничный прием позволяет проверить свежесть дыхания партнерши.

Начиная с провансальской вольты, этого предка вальса, ставшего очень популярным в годы царствования Франциска I, входят в моду стремительные танцы пары, сплетенной в объятии. Такой дерзкий танец заставляет юбки взлетать, показывая «кое-что приятное взору, я видывал многих, которые забывались в нем и промеж себя им упивались», как говорит Брантом. Туано Арбо тут прежде всего опасается обмороков: того гляди, «голову вскружит»; он приходит к заключению, что такие танцы пагубны как для чести, так и для здоровья. Церковь также вскоре усмотрит в этом ведьмины пляски, символизирующие совокупление с Сатаной. Так что в XVII веке от них откажутся.

Такие танцы в Новое время обогатили арсенал соблазнения опасным оружием, но в ход оно пошло лишь в городах да при дворе. В сельской же местности вплоть до начала XX столетия были возможны лишь коллективные танцы — в хороводе или вереницей: такие, как бурре или фарандола. При этом танцевали зачастую одни мужчины. Но в конце концов новомодные танцы, пришедшие из города, взбаламутят также и любовное общение поселян.

РАСПУТСТВО И ОБОЛЬЩЕНИЕ

При дворе последних королей династии Валуа, над которым тяготела суровая фигура Екатерины Медичи, распространению игривых обычаев эпохи Ренессанса был положен предел. Однако религиозные войны ввергли Францию в атмосферу насилия, когда верх берут разнузданные инстинкты. Двор, распавшийся в 1589 году после убийства Генриха III, в 1594-м оформился вновь вокруг Габриэль д’Эстре: отныне здесь задавала тон уже не королева-мать, а признанная любовница монарха. Что до приближенных Генриха IV, с ними в столицу проникли грубые манеры, вскоре прозванные «гасконством». Таким образом, при жизни этого «греховодника» у Парижа сложилась настолько скверная репутация, что в 1611 году, почти сразу после его смерти, Пьер де л’Этуаль записывал в дневнике: «Порядочность женщины или девицы, прожившей там какое-то время, была под большим сомнением».