История любовных побед от Античности до наших дней

Каждый мнит, будто способен изобрести свой собственный любовный шифр наподобие того, который придумали двое влюбленных у Тристана Л’Эрмита: «Ныне посчитают за преступление, если мы осмелимся заговорить друг с другом хотя бы только одними взглядами». Стало быть, нужно прибегнуть к секретному языку, в котором малейшее движение может служить знаком тайного сговора. Кто-то поправляет волосы? Возможно, это надлежит понимать так: «Муки, что я терплю из-за вас, столь же многочисленны, и их так же трудно сосчитать». Мытье рук напоминает о верности, которая кристально чиста и не нуждается в омовении. Взять книгу значит намекнуть: дескать, история нашей любви потребовала бы тома потолще.

В этом же контексте образовался язык цветов, позволяющий без риска отправлять целые послания при условии, что адресату также понятен этот код. Это старинная идея: еще Бонкомпаньо году примерно в 1215-м в знак того, что отношения становятся интимнее, вслед за букетом фиалок шлет своей милой розы. Но его символика пока что в зачаточном состоянии, ей предстоит расцвести пышным цветом именно в прециозной, галантной Франции. Пример тому — «Гирлянда Юлии», врученная герцогом де Монтозье мадемуазель де Рамбуйе. Если рассматривать ее с точки зрения классических толкований смысла некоторых цветов (фиалка — скромность и т. д.), здесь нет следования устоявшемуся словарю: в конечном счете это всего лишь подарок, более оригинальный и пышный, чем обычно.

Зато в «Турецком секретаре» Дювиньо уже представлен настоящий язык цветов, имеющий и свой словарь, и синтаксис. Будучи секретарем посольства в Турции, он приноровился сообщать о своей любви без помощи слов по примеру турок, у которых нет уж совсем никакой возможности свободно поговорить с женщиной. И потому закодированным посланием может служить любой самый пустяковый предмет — фрукты, ветки, духи, ткани, цветы. Порой это становится возможным благодаря игре созвучных слов. Так, слива («erik») несет весть: «Мы охвачены печалью» («eridik»). Таким образом можно составлять и сложные фразы, к примеру: «Я без памяти влюблен в вас. Страдания, что причиняет мне любовь, убивают меня, я почти лишаюсь рассудка. Мое сердце с таким жаром стремится к вам в чаянии спасительного исцеления…» и т. д. Чтобы сообщить все это, достаточно вручить милой зернышко винограда, клочок голубого шелка, сливу, горошину, кусочек сахара и веточку алоэ.

Засим следует целый каталог помыслов с их переводом, составляющим частичное представление о языке цветов. Так, роза скажет: «Я без конца проливаю слезы, но вы смеетесь над моими страданиями», жасмин — «Клянусь вам, что…», фиалка — «Приласкайте меня!» и т. д. Однако эта идея не получила большого распространения, так как была предложена публике в эпоху, более склонную воспринимать устные или письменные признания, чем немые сигналы. Тем не менее надо заметить, что дама могла подарить букет рыцарю, служившему ей.

Этапы, которые надлежит преодолеть в ходе обольщения, и уступки, допустимые со стороны дамы, — все это в высшем обществе Франции было также кодифицировано. Поклонник более не домогался любовного пиршества, речь в крайнем случае могла идти о так называемом «гусике». Таким выражением обозначалось то, что может быть съедобного в дичи, если не трогать самой тушки (то есть лапы, крылышки, голова), а здесь оно применялось по отношению к незначительным предметам, от которых дама может отказаться, не компрометируя себя: к подвязкам, лентам, шнуркам, всему тому, что напоминает о близости, но добродетели не угрожает. И вот теперь «гусиком» станут называть невинные вольности, позволительные между влюбленными без риска разрушить репутацию дамы. Самой смелой из них считался поцелуй в запястье. Славой парижских гостиных станет умение вынуждать придворных солдафонов в промежутках между двумя кровопролитными походами вымаливать «гусиков», обильно подкрепляя просьбы мадригалами.

Однако руководства по обольщению, которые пытаются приспособиться к новомодным любовным стратегиям, довольно несостоятельны. Они все еще ставят на первое место признание, но теперь оно до предела закодировано, строится на хитросплетениях и околичностях. «Школа Купидона» и «Академия комплиментов», появившись на свет почти одновременно в 1632 году, учат: дескать, если так напрямик и выложить девушке, что любишь ее, толку не будет. Чтобы тебя не приняли за невежду, нужно сперва проштудировать любовный словарь. Жильбер, анонимно опубликовавший в 1654 году свое «Искусство нравиться», считает таковое женским оружием: вслед за чередой христианских моралистов, своих прямых предшественников, он зрит в соблазнительнице страшного врага, его ключевое слово «притворство». У мужчины нет никакой надежды избежать сетей, раскинутых обольстительными хищницами, которых автор делит на две категории: одни соблазняют, отказывая в любви, другие — поддаваясь на ухаживания.