История любовных побед от Античности до наших дней

В противном случае прежде, чем соблазнять избранницу, приходилось очаровывать ее семейство. Так господин де Ла Гетт, приметив в покоях герцогини Ангулемской некую девицу, был вынужден, чтобы подступиться к ней, прибегнуть к такому обходному маневру. «Стремясь осуществить свое намерение, он, дабы втереться к нам, свел дружбу с моим деверем», — поведала впоследствии его супруга. В первый день господин де Ла Гетт и словом со своей милой перекинуться не мог, лишь ценою частых посещений он в конце концов изыскал возможность побыть часок с глазу на глаз с нею.

Если обольститель, сделав первый шажок к цели, не наталкивается на обескураживающую враждебность, стало быть, пора объясниться. Соблазнение проистекает и словесным путем: на «Карте Нежности» он именуется дорогой «Нежной Почтительности», а первые селения, каковые путнику, вступившему на нее, надобно миновать, зовутся «Красивые Стихи», «Любезное Послание» и «Любовная записка».

Обращаться к деликатной теме надлежало, придерживаясь напыщенного языка эпохи, но без особой оригинальности. К юной особе, встреченной в свете, полагалось приступать так: «Мадемуазель, вот поистине прекрасное и почтенное общество, я весьма рад, что здесь оказался и могу приобщиться к удовольствию, каковое дает сия причастность, и в особенности восхищен тем выпавшим мне счастьем, что позволило столкнуться здесь с вами, дабы созерцать в вашем лице ту, в ком отразились все совершенства, какие только возможно вообразить». Если вам позволили беспрепятственно дойти до конца подобной фразы, это добрый знак.

Порядочной женщине подобает отвечать на ухаживания отказом, таков закон. Тогда надлежит «упорно домогаться», возобновлять свои мольбы изо дня вдень, «сетовать и настаивать», что ваша любовь продлится вечно, даже если вы ни сном ни духом ничего подобного не предполагаете, и прибегать ко вмешательству друзей, чтобы замолвили за вас словечко. Коли игра идет по-крупному, можно пустить в ход и слезы, что считается весьма уместным еще со времен Овидия. Бюсси-Рабютен поучает: «Любой дурак, слезу пуская, / Заткнет за пояс краснобая». Что до писем, они в его глазах суть повседневная и даже еженощная необходимость: «Строчите письма вновь и вновь, / Посланьями живет любовь».

И наконец, надобно позаботиться, чтобы любовь, коли она не была отвергнута, получила признание в глазах членов семейства и его окружения. Об этом стоит подумать, даже если еще не получил согласия. Подобная публичность сближения ныне может показаться несколько странной. Но в те времена роман двоих оборачивался развлечением для всех, и эта забава ценилась. Женщины с этих пор становятся впрямь доступными. В Шантильи принцессу де Конде и таких высокородных дам, как герцогиня де Шатильон или графиня де Турвиль, окружал целый рой фрейлин, бродивших по берегам прудов, в парковых аллеях, на террасах и лужайках. Сообразно своему характеру или прихоти они сбивались в стада либо блуждали поодиночке. Болтали, листали романы, расположившись кто на травке, кто на балконах. И без устали принимали визиты — то самого обожателя, то его посланца, спешащего с галантным подношением: песней, сонетом, элегией. «А коль скоро делишки тех и этих были примерно известны, можно было в них не без приятности вникать, чтобы поразвлечься», — пишет в своих «Мемуарах» Пьер Лене.

ОПАСНЫЕ МОРЯ И НЕИЗВЕДАННЫЕ СТРАНЫ

Подобная публичность кадрежа — главное оружие обольстителя. По сути, именно «свет» обязывает женщину отдаться. Если он привыкает видеть подле нее все того же преданного кавалера, а она с самого начала не дала ему от ворот поворот, от нее самым определенным образом ждут уступки. Она прослыла бы черствой особой, если бы навлекла на себя упрек в том, что позволила влюбленному открыть ей свою страсть, хотя могла его вовремя остановить.

Различие между галантностью и страстью — это, по сути, ключ к пониманию того, как XVII век смотрел на искусство обольщения. Декарт в своем трактате «О страстях души» (1649) развертывает концепции любви, возникшие у христианских моралистов, в частности у Франциска Сальского. Классическая эпоха порывает с двадцатью столетиями платоновского дуализма, признав идею цельной, нераздвоенной любви, «страсти», — итак, отныне признано, что физиологическое смятение, до самых глубин потрясая тело, достигает и души. Поначалу писатели сохраняют в этом вопросе оптимизм: согласно Декарту, страсти все хороши, опасаться надлежит лишь их крайностей. Чтобы их избежать, надобна сила характера героев Корнеля. Да только она не всякому дана — герои Расина тому порукой.

К счастью, цивилизация устояла. Этим объясняется мода на галантность, единственное предназначение которой — умерять разнузданность страсти, не позволяя ей стать опасной. Что, по крайней мере в части умственных понятий, отличает этот век от шестнадцатого, когда все пытались распалить любовь пожарче. Стало быть, теперь женщину, поощряющую галантные ухаживания, осуждают за то, что она позволяет воспылать страсти, которую смогла бы удержать в пристойных рамках.