История любовных побед от Античности до наших дней

Поскольку любовь опасна, надобно избегать страсти, ограничивая ее нежностью. Карта Нежности, которую Мадлен де Скюдери включила в свой роман «Клелия», подсказывает, какие здесь нужны средства. Это искусство деликатного кадрежа романистка постигала при содействии влюбленного в нее господина Пелиссо, которому она назначила шестимесячный испытательный срок. Сгорая от нетерпения, он в один прекрасный день спросил, какого рода другом она его считает, и услышал в ответ, что входит в круг ее «избранных друзей», то есть друзей новоявленных, причем это понятие весьма отлично от статуса «нежного друга». Тогда поклонник поинтересовался, очень ли далеко от новоявленной дружбы до нежной. Можно ли надеяться за некий определенный срок это расстояние одолеть? «Это смотря по тому, какую вы изберете дорогу», — отвечала мадемуазель де Скюдери. Тут-то ей и пришла мысль прочертить возможные пути на карте.

От пункта под названием Новая Дружба отходят три дороги, ведущие ко граду Нежности, также тройному: в Нежность-на-Склонности плывут по реке, что по тем временам считалось всего быстрее, но и по земле можно дойти, минуя десяток селений (Симпатию, Красивые Стихи, Галантное Послание и другие), чтобы прибыть наконец в Нежность-на-Благодарности или Нежность-на-Почтении.

Основная идея в том, что любовь завоевывается медленно, по крайней мере там, где пылкая обоюдная склонность не побуждает влюбленных перескочить промежуточные этапы. Но в этом последнем случае, хоть его и надлежит признать королевской дорогой, трудно остановить течение, грозящее унести вас в опасное море, за которым лежат неведомые страны. Заметим, что три части града Нежности соединяет мост — символическая дамба для сдерживания бурных страстей. По мысли автора, любовь «непременно нуждается в нежности, каковая не позволяет ей стать грубой, жестокой и опрометчивой».

Карта Нежности, едва успев появиться, тотчас снискала огромный успех. В том же 1654 году пышным цветом расцвели целых четыре подражания ей. Французы, увлекшись этой игрой, стали скрупулезно соблюдать все отмеченные этапы. Мольеровские смешные жеманницы недаром бурно протестуют, когда их пытаются соблазнить, пропустив хотя бы один из них!

Эта умственная забава, призванная избежать рискованных крайностей страсти, изменила обычаи — отныне кадрить стали по-другому. Обратимся к свидетельству Терама, персонажа все той же «Клелии» Мадлен де Скюдери. Он исходит из следующего постулата: чтобы внушать любовь, надобно быть не влюбленным, а любезным, иначе говоря, вести себя галантно. Любви подобает быть радостной, что до жалоб, они — удел неудачливого соперника. Ставится под сомнение даже такое испытанное средство, как подарок, «ведь мало чести завоевать сердце красавицы лишь тем, что подкупил множество ее служанок». И разглагольствования излишни — мысль, поразительная для эпохи, превратившей признание в искусство произвести впечатление на свет! Галантный кавалер сам по себе занимателен, «ведь если он, еще и не заявляя открыто о своей любви к даме, которой служит, умеет стать необходимым для ее удовольствия, он тем самым создает положение, когда она без труда убеждается в его чувствах».

Как бы то ни было, он подтверждает, что кокетничать, строить куры — не что иное, как искусство публичное, род салонной игры, цель которой — привлекать сердца, а уж плоды пожинать потом. Надобно быть любезным со всеми женщинами, заставляя каждую поверить, что мог бы полюбить ее. Этот прием, не бросаясь в глаза всему свету, создает вокруг галантного кавалера приятную атмосферу, дающую почувствовать, что он достоин любви. Однако если отвергнуты традиционные способы — слезы, подарки, объяснения, как сделать первый шаг? Здесь требуется ум и жизнерадостный нрав, дабы изобрести какую-нибудь «галантную хитрость», «остроумную шутку», которая заставит даму «тонко ее оценить, посмеявшись с вами заодно». Подобный образ действий поклонника, на которого наводит оторопь трагическая поза, с тех самых пор безусловно вошел в арсенал всякого обольстителя, знающего, что заставлять женщину смеяться — недурной способ привязать ее к себе.

Хотя провокативные соображения этого рода, появившись в романе, не остаются без возражений, спорщики сходятся в одном: для первого шага приятное остроумие — залогуспеха. Великий (XVII) Век, опасаясь крайностей в проявлениях страсти, породил прагматический цинизм, сказавшийся в обиходе XVIII столетия с его чувственной пресыщенностью. Мы наблюдаем его как у «петиметров» (пустых напыщенных дворянчиков) 1670–1680 годов, так и в собраниях любовных историй той же эпохи. Герои романов этих десятилетий, такие, как Тэттл из «Любовью за любовь» англичанина Конгрива, уже выглядят предтечами будущих ловеласов и валь-монов: так, они составляют списки своих побед и показывают их любопытствующим дамам только в обмен на их согласие там фигурировать.