История любовных побед от Античности до наших дней

Итак, упомянутая выше мадам де Банье стала предметом двух различных домогательств — великосветского поклонника барона де Вильфранша, с одной стороны, и страстного любовника шевалье де Фоссёза, с другой. Последний «безрассудно предался неистовству своей страсти» и однажды вечером, когда мужа красавицы задержала игра, рискнул проникнуть в ее спальню. Дама тотчас позвала служанку, но изобличить наглеца не решилась, опасаясь скандала, и ограничилась тем, что попыталась его выпроводить. Но он бросился к ее ногам, твердя, что «страсть помутила его разум» — признание более чем неудобное в эпоху, сделавшую разум своим божеством. В конце концов он все-таки удалился.

При всем том галантная страсть как более утонченное доказательство любви может быть оценена. Потому к Вильфраншу мадам де Банье проявила куда меньше холодности. Тем более что два месяца разлуки обострили ее нежность к нему, и, возвратясь в Париж, она уже не таила своих чувств. Равным образом возросла и любовь будущей мадам де Ла Гетт, когда поклонник, отвергнутый ее отцом, пришел в бурную ярость, ведь «по ней я могла судить, что он любит меня чрезвычайно, необыкновенная любовь довела его до крайности и побудила высказать все, что было на сердце».

Однако все выходит по-иному, если страстный поклонник вместе с тем буржуазен, то есть смешон, и вынужден расплачиваться за это. Кто не знаком с придворными обычаями, тот, стремясь выразить, сколь он воспылал, рискует пустить в ход нелепые, гротескные приемы. Так, некий адвокат, ценимый за свое искусство составлять прошения, имел дерзость приударить за герцогиней де Ла Ферте, дамой весьма знатной, но также и одной из самых знаменитых кокеток своего времени. В один прекрасный день, явившись с визитом, он застал ее больной. Свое недомогание она объяснила тем, что только что приняла лекарство, половина которого еще оставалась в стакане. И тут он допустил отчаянную и неприличную выходку: проглотил остаток настойки, заявив, что он, мол, «не желает, чтобы говорили, что та, кого он любит больше всех на свете, страдала, а он в это время был в добром здравии». Герцогиню подобная экстравагантность рассмешила, тем сильнее, что в состав лекарства входила ртуть, так что ему пришлось промучиться всю ночь и еще двое суток.

Страсть здесь комична, поскольку ухажеру перевалило за пятьдесят, он незавидного рода, слывет импотентом, не ему затевать галантные приключения при дворе. В своей смехотворности он пал так низко, что засел за руководства по обольщению; последнее позволяет нам судить об уровне этих сочинений, советами которых, несомненно, пользовались буржуа, желавшие преуспеть с придворными дамами: «Герцогиня, прочтя книжонку о любезном обхождении, вспомнила, что бедный адвокат уже пытался испытать на ней рецепты, видимо почерпнутые оттуда».

Высокородная дама, считая его мужланом, отдалась ему за двести пистолей. Взамен она наградила его галантной болезнью, от которой он лечился, отнюдь не скрывая этого обстоятельства от публики, ведь как-никак хворь была презентом от герцогини. Повествуя об этом, мемуарист явно отдает свои симпатии придворной даме, продавшейся, словно проститутка. Что до адвоката, он утратил из-за этой истории доверие монарха и должность купеческого старшины, которая должна была приносить ему доход.

Если страсть пугает женщину и заставляет ее сдаться, это доказывает, что такое физиологическое возбуждение может быть делом нешуточным. Порукой тому случай, что произошел в 1675 году в Дании, где некий влюбленный, получив отказ, заболел, у него начались «эпилептические припадки, за коими следовало ослабление умственных способностей, походившее на глупость, каковая так и осталась при нем, хотя со временем от прочих недугов его вылечили, и потому он то и дело позабывал, о чем с ним только что говорили», — читаем в одном труде середины XVIII века. При подобных обстоятельствах безжалостная красавица более чем когда-либо должна была почувствовать себя убийцей. Такой взгляд на эти вещи, став общим местом, превратился в оружие соблазнителя. «Вы хотите моей смерти? — писал Людовик XIV одной из своих возлюбленных. — Так скажите о том напрямик, мадемуазель: ваше желание должно быть и будет удовлетворено». Подобный шантаж мог сыграть свою роль и по отношению к несговорчивому отцу — так, мсье де Ла Гетт в один прекрасный день заявился с пистолетом к родителю, который отказал ему в руке своей дочери, и сказал: «Сударь, я должен получить в жены мадемуазель вашу дочь или умереть. Здесь три пули, вам достаточно лишь спустить курок». Но с отцами то досадно, что они к шантажу этого сорта куда менее чувствительны, нежели дочери: подобный образ действий со стороны предполагаемого зятя — еще одна дополнительная причина для отказа. Что до господина де Ла Гетта, он от этого не умер, и это нанесло ущерб правдоподобию его роли.