История одиночества

В свете споров, вызванных задержкой в реализации программы Хэнуэя, важно отметить, что и он, и другие реформаторы вполне отдавали себе отчет в деструктивном потенциале своей системы[579]. За полвека до обрушившейся на них критики они спрашивали себя, выдержит ли человеческий разум предлагаемое наказание. Хэнуэй подошел к этой проблеме решительно: «Наказание слишком ужасно. Может ли кошмар одиночного заключения довести заключенного до самоубийства?» На этот вопрос у него было два ответа. Первый заключался в апелляции к изначальной пользе продолжительных размышлений, столь часто спасающих человека от необдуманных действий, чреватых самоуничтожением[580]. Второй состоял в обращении за помощью к религиозным специалистам. Новые виды построенных помещений должны были сопровождаться новыми уровнями личного вмешательства. На каждом шагу заключенный должен был иметь возможность обратиться за поддержкой и руководством к квалифицированным духовным наставникам. Как вспомогательный персонал тюрьмы должен состоять из наемных работников, не зависящих более от взяточничества и вымогательства, так и их религиозным коллегам должна быть предложена новая система подготовки и прохождения службы. Капелланы должны стать ключевыми фигурами в обеспечении того, чтобы одиночное заключение выполняло свои функции и удерживало в определенных рамках свои ужасы.

В краткосрочной перспективе Хэнуэй не оказал большого влияния на строительство тюрем и управление ими. В Законе о тюрьмах от 1779 года была закреплена номинальная ориентация на одиночное содержание заключенных по крайней мере в ночное время, однако днем заключенные должны были быть настолько заняты ручным трудом, что у них оставалось мало времени для духовного созерцания. Потребовалось еще полвека дебатов, включая дискуссию о Паноптикуме Бентама, прежде чем государство инвестировало средства в проект Хэнуэя. Пентонвиль, первая образцовая тюрьма современной эпохи, был посмертным воплощением практически всех его предложений, включая такие детали, как замена имен заключенных номерами и требование носить маски в часовне и классной комнате для предотвращения разговоров. Однако прежде чем его чертеж воплотился в кирпиче и растворе, ожесточенная полемика об одном недолговечном нововведении по ту сторону Атлантики сделала термин «одиночный» настолько токсичным, что от него – как от ключевой характеристики его системы – пришлось отказаться.

В 1821 году в тюрьме штата Нью-Йорк в Оберне было открыто новое отделение на восемьдесят камер, в которых заключенные содержались в полном одиночестве: без физических упражнений, без каких-либо человеческих контактов, а также в условиях нехватки света и пищи. К этому времени вопрос о реформе пенитенциарной системы обсуждался на международном уровне, и хотя уже через два года режим в Оберне был изменен, его последствия широко обсуждались. Влиятельный текст о нем написали Гюстав де Бомон и Алексис де Токвиль; по-английски он вышел в 1833 году. Выводы авторов были ужаснее некуда:

Это испытание, от которого ожидали столь благоприятного результата, было роковым для большей части осужденных: для исправления их подвергали полной изоляции; но такое абсолютное одиночество, если ничто его не прерывает, не под силу человеку; оно уничтожает преступника без задержки и жалости; оно не исправляет, а убивает[581].

Этот вердикт стал ключевой точкой отсчета в современном дискурсе о наказании[582]. Позднее Quarterly Review писал:

Разум и тело под воздействием этого неуклюжего и варварского эксперимента разрушались; некоторые умерли, многие сошли с ума, двадцать шесть были помилованы, а остальных перевели в конце года. Этот катастрофический американский метод оказал сильнейшее влияние на изменение различных теорий тюремного наказания[583].