История сироты

– Я Астрид Сорелл, – говорю я, когда понимаю, что Ноа не отвечает. – С тех пор, как вы спрашивали два дня назад, ничего не изменилось, – не сдержавшись, добавляю я. Что, по их мнению, должно было измениться?

– Что ты сказала? – спрашивает он. Ноа бросает на меня угрожающий взгляд.

– Ничего, – бормочу я. Ничего хорошего не выйдет, если я буду с ними спорить.

Другой офицер заходит в дом.

– Она болеет? – Он кивает в мою сторону.

Да, хочу сказать я. Нацисты, как известно, боятся болезней. Возможно, если они подумают, что я заразная, то оставят нас в покое.

– Нет, – уверенно отвечает Ноа, опередив меня. Она смотрит в мою сторону.

– А ребенок? – спрашивает он.

– Это мой братишка, – убедительно говорит она, эта ложь уже стала привычной. – Его документы тоже здесь.

– Вы не хотите пить, господа? – спрашивает Ноа, меняя тему до того, как он начнет задавать новые вопросы. Она опускает руку под кровать и достает полбутылки коньяка, я не знала, что он у нее есть.

Глаза мужчины расширяются, но потом он снова хмурится. Это оправданный риск: примет ли он взятку, или обвинит ее в краже или в умышленном сокрытии алкоголя? Он забирает бутылку и поворачивается к двери, мужчина ниже ростом следует за ним.

Когда они уходят, Ноа закрывает дверь. Она берет Тео на руки и ложится на кровать рядом со мной.

– Не думала, что они придут так скоро, – говорит она, ее трясет.

– Почти каждый день, как по часам, – отвечаю я, отворачиваясь от нее и глядя в окно домика, в который нас заселили. В Эльзасе, одном из самых потрепанных войной районов, даже не пытаются сохранять иллюзию нормальности. За тоненькой полоской реки лежит город Колмар, некогда изящные церкви эпохи Ренессанса и деревянные дома разрушены бомбежками, деревья, которые раньше бы уже цвели в начале мая, разрубило пополам, точно щепки. Немецкие грузовики и вездеходы заполонили дороги.

– Коньяк, – говорю я. – Где ты его достала?

На лице Ноа появляется виноватое выражение.

– Из вагона герра Нойхоффа. Эммет перебирал его вещи, забирая все, что хотел. Я подумала, что он не заметит.

– Это ты отлично придумала.

Слава богу, она не предложила им еды, с Тьера паек сильно сократили, у нас едва хватает еды для себя и Тео.

– Но теперь его нет, – беспокоится Ноа. – В следующий раз они будут ожидать большего.

– Мы что-нибудь придумаем, – говорю я. Снова ложусь на кровать, в горле першит из-за постоянной завесы дыма и угольной пыли в воздухе. Лачуга, в которой места едва хватает на нас троих, находится в нескольких шагах от лагеря, в ней протекает крыша, и пол совсем грязный. Мы не можем спать в поезде, как в Тьере, опасаясь, что ВВС Великобритании будут бомбить железнодорожные пути. Поэтому мы переселились в низенькие дома, бараки без водопровода, раньше их использовали рабочие, которые трудились на соседнем карьере. Тут не то чтобы сильно безопаснее. Территория цирка здесь ближе к дороге, и военные автомобили грохочут по ней всю ночь, делая это место главной мишенью для обстрелов. Прошлой ночью бомбы падали так близко, что я утащила Ноа и Тео под раскладушку, и, обнявшись, мы мерзли на холодном полу до самого утра.

Уже почти неделя прошла с тех пор, как арестовали Петра, куда они забрали его – одному Богу ведомо. Теперь, когда я просыпаюсь, мне все это видится страшным сном, который мне не удается развеять. И герра Нойхоффа больше нет, он остался лежать на том холме в Оверни. Я обнимаю свой живот, чувствуя пустоту и скорбя по всему тому, чего никогда не будет. Я думала, что, лишившись Эриха и семьи, я потеряла все, что у меня больше нечего забрать. Но этот последний удар – это слишком тяжело. Я позволила себе надежду, несмотря на все обещания, которые дала себе прежде, покидая Берлин. Я позволила себе сблизиться с человеком. А теперь расплачиваюсь за это.

Ноа кладет руку на мой лоб.

– Жара нет, – говорит она, в ее голосе заметное облегчение. Храни ее Господь, она так заботится обо мне. Но ее забота что капля воды – она не в состоянии заполнить пустоту в моем сердце.

Ноа тянется ко мне и берет меня за ладони.

– Астрид, у меня хорошие новости.

На долю секунды мое сердце трепещет. Возможно, она что-то узнала о Петре. Затем я беру себя в руки. Как она может вернуть мертвого к жизни? Повернуть время вспять? Я отодвигаюсь от нее.

– Теперь для нас нет хороших новостей.

– Эммет сказал, что ты снова можешь выступать, – говорит она, делая паузу и вглядываясь в мое лицо в ожидании реакции. Она думает, что я сейчас подпрыгну от радости и побегу переодеваться в трико? Когда-то вернуться к трапеции было моим единственным желанием. Но теперь все это не важно.

– Пойдем тренироваться, – настаивает Ноа, она изо всех сил пытается улучшить ситуацию. Это не помогает, но я люблю ее за ее заботу. – Астрид, я знаю, как тебе тяжело. Но лежа на одном месте, ты ничего не изменишь. Почему бы тебе не летать?

«Потому что вернуться к обычным делам – это признать, что Петра больше нет», – думаю я. Это предательство.

– А смысл? – спрашиваю я.

Ноа не знает, что ответить.

– Астрид, ты должна встать.

– Почему?