История сироты

Она смотрит в другую сторону, как будто не желая рассказывать мне что-то.

– Помнишь Йету?

– Конечно. – Йета выжила после падения, и ее отправили в больницу рядом с территорией Виши. Мне внезапно становится не по себе. – А что с ней?

– Я спросила Эммета о ней перед тем, как мы уехали из Тьера, и он сказал, что ее отправили в Дармштадт на дальнейшее лечение. Но потом я услышала, как рабочие шепчутся, что ее забрали из больницы и отправили на восток одним из поездов. – Ноа переходит на шепот.

– Ее арестовали? – спрашиваю я. Как Петра. Ноа кивает. – Людей не забирают в полицию со сломанной ногой, Ноа. Это бред. Она не сделала ничего плохого. – Но сказав это, я тут же усомнилась в собственных словах. В это время человека могут арестовать по любому поводу, а то и вовсе без повода.

– Они сказали: если она не может выступать, ее рабочие документы будут аннулированы, – продолжает Ноа. – Ты должна прийти в себя, Астрид, ради всех нас. – Теперь я понимаю, почему Ноа так поспешно ответила немцам, что я не больна. Они чувствуют слабость и жаждут использовать ее в своих интересах.

– Пожалуйста, пойдем со мной на арену. Если ты еще недостаточно хорошо себя чувствуешь, чтобы практиковаться, то хотя бы посмотри и посоветуй, что мне исправить, – говорит Ноа умоляющим голосом.

– Выступать под дулом пистолета, – говорю я. – Что за радость?

Но дело не в радости, а в выживании. Кроме того, Ноа права: ничего не изменится, если я просто буду лежать здесь, Петр не вернется. Цирк, мой номер – это все, что у меня осталось.

– Хорошо, – говорю я, поднимаясь. Она уносит Тео в лачугу, где живет Эльси, а я ищу свое трико и поднимаю его поближе к свету, вспоминая последний раз, когда я его надевала, чувствуя, как пальцы Петра касались его ткани. У меня пересохло горло. Возможно, я не смогу. Но я все же надеваю его. Когда Ноа возвращается, я позволяю ей увести меня.

Мы идем по территории цирка. Рабочие сделали все возможное, чтобы расставить цирковые атрибуты: от пивной до карусели, точно так же, как было в Тьере. Но место здесь вызывает ужас – грязное поле на краю заброшенного каменного карьера, неровное, испещренное выбоинами от сражений, которые проходили здесь ранее.

Когда мы приближаемся к шатру, мой взгляд выхватывает трапецию в прорези занавеса. Я останавливаюсь. Как я смогу снова летать, зная, что Петр меня не увидит?

Ноа берет меня за руку.

– Астрид, пожалуйста.

– Я справлюсь, – говорю я, стряхивая ее руку.

Внутри я вижу, что все сделано не так.

Шатер поставлен наскоро, земля не подготовлена, возводило его вдвое меньше работников, в основном все местные и неопытные. Что бы сказал герр Нойхофф о своем великом цирке, оказавшемся в руинах? В завещании сказано, что цирк должен продолжать свою работу, но есть миллион разных мелочей, которые нельзя предусмотреть в завещании: зарплаты, условия жизни, часы работы и так далее. Легко обвинить в этом Эммета. Однако падение цирка началось не с него, все стало трещать по швам месяцы, а то и годы назад, и только теперь, в этой Богом забытой деревне, без лидера, все наши слабости обнажились, проявились во всей красе.

Хватит. Я беру себя в руки. Теперь, когда цирк в таком состоянии, Ноа и все остальные нуждаются во мне больше, чем когда-либо. Я иду вперед, набравшись решимости, отодвигаю занавес и поднимаю голову, чтобы оценить состояние трапеции. Наверху я вижу темный незнакомый объект. В какой-то момент мне кажется, что это тренируется кто-то из других гимнасток. Делаю шаг назад, я еще не готова ни с кем встречаться.

Но человек наверху не двигается, просто безвольно висит.

– Что это такое? – Я подхожу ближе, чтобы лучше видеть.

С испанской паутинки, на которой я раньше выступала, свисает безжизненное тело часовщика Меца.

– Астрид, что такое? – спрашивает Ноа, когда я оседаю на землю. Я почти не слышу ее за шумом, который нарастает в моих ушах. – Ты в порядке? – спрашивает она. Ее взгляд сосредоточен на мне, она не видит тот ужас, который только что увидела я. – Это было ошибкой. Давай я помогу тебе вернуться в кровать.

– Позови рабочих, – командую я, но даже в этот момент я понимаю, что уже слишком поздно. – Иди, сейчас же. – Я хочу, чтобы она ушла из палатки, хочу избавить ее от этого зрелища. Но она поднимает глаза вслед за мной и издает душераздирающий крик.

Я хватаю Ноа за плечи и выталкиваю ее из шатра.

– Рабочие, – командую я снова, более твердо. – Иди!

Теперь я одна и смотрю вверх, на Меца. Всего несколько дней назад я видела, как умирает герр Нойхофф. Но это другое. Мец умер, потому что был евреем и потому что решил, что надежды больше нет. На его месте могла бы быть я. Я стою в тишине, касаясь куртки в том месте, где должна была быть пришита звезда, выражая свою солидарность.

– Сюда, в шатер! – Слышу, как кричит Ноа на улице. – Пожалуйста, поторопитесь.

Двое рабочих вбегают в палатку. Я стою одна, глядя на то, как они лезут наверх по лестнице, пытаются дотянуться до него с помощью длинного шеста, которым мы обычно достаем гриф трапеции.