История Советского Союза. 1917-1991

После столь обнадёживающего начала новая политика стала терпеть неудачи, и на деле хлебный рацион в городах в 1929 г. был уменьшен. Но на сей раз у партии в запасе имелось ещё кое-что. Уже на XV съезде партии в декабре 1927 г. было решено, что задача объединения и преобразования малых крестьянских хозяйств в крупные коллективные должна стать основной задачей партийной работы в деревне. На той стадии имелась в виду лишь пропагандистская кампания, в результате проведения которой крестьяне должны были объединяться на добровольных началах. Конечно, таким образом цель не могла быть достигнута, и добровольное объединение в коллективные хозяйства в 1928–29 гг. приняло вялотекущие формы. Но осенью 1929 г. политика коллективизации стала сливаться с насильственными конфискациями зерна. Кампания проводилась под лживым предлогом создания крупных и более производительных механизированных хозяйств. Однако в условиях, когда не существовало (пока что) достаточной тракторостроительной промышленности, на практике всё это имело целью облегчить заготовку продовольствия путём резкого сокращения числа заготовительных пунктов и усиления контроля над ними. Но все эти события показательны в другом отношении: в решающий момент построения социализма вновь вернулись ранние фантастические дни революции, чего так жаждали многие члены партии после неопределённости и компромиссов НЭПа. Снова вернулась риторика поля битвы: «Кто не вступает в колхоз — враги советской власти». Юрий Пятаков, бывший оппозиционер, провозгласил, что наступил героический период строительства социализма.

Первый этап кампании был откровенно назван «раскулачиванием». Сталин изрёк чеканную формулу: или возврат к капитализму, или движение вперёд, к социализму; это означало, что от политики ограничения эксплуататорских тенденций кулаков партия переходила «к политике ликвидации кулаков как класса». Не найдя иного способа вымогательства запасов продовольствия у зажиточных крестьян, более всех остальных способных поставлять его в нужных количествах, партия решила просто изгнать их из деревни, а их собственность передать новым коллективным хозяйствам.

В конце концов ярлык «кулака» стали наклеивать на любого, кто подозревался в сокрытии запасов зерна или в нежелании вступить в колхоз. Тех же, кто совершенно очевидно не был «богатеем», объявляли «подкулачниками». Обычно подозреваемый «кулак» вызывался в сельсовет и здесь подвергался допросу председателя, партийного эмиссара или местного представителя ГПУ. Иногда они устраивали совместный допрос, выпытывая, не припрятал ли подозреваемый зерно и не продал ли его на чёрном рынке. Конфискационная команда, предводительствуемая местной «беднотой», являлась затем в его дом и устраивала повальный обыск. Они выламывали двери, вспарывали подушки, срывали доски полов. Забирали не только продовольствие, но часто и мебель, одежду, инструменты — вообще всё, что казалось пригодным для коллективного хозяйства. Многие семьи, предчувствуя скорое появление визитёров, спешно распродавали своё добро, резали скот на мясо и выпивали запасы самогона, устроив себе горький прощальный праздник. Виктор Кравченко, один из эмиссаров партии, описывает, как одна женщина подожгла свой дом. «Нехристи! — кричала она. — Убийцы! Мы всю жизнь работали на наш дом. Не достанется он вам. Пусть всё огню достанется!»

Следующий фазой был сбор намеченных к высылке кулацких семей. Некоторых предупреждали о готовящейся акции, и они пытались бежать или кончали жизнь самоубийством, иногда целыми семьями. Некоторым даже удавалось скрыться. Несколькими годами позже во время своей поездки в Воронежскую область Надежда и Осип Мандельштамы видели одну такую семью, которую в конце концов вышвырнули из их землянки, а импровизированное жилище сравняли с землёй. Больше всего Мандельштамов поразило то, что женщина старалась прилично одеваться и сохранила прялку и швейную машину — маленький островок нормальной жизни в мире, совершенно сошедшем с ума.