История Советского Союза. 1917-1991

Урожай зерновых	Валовый сбор	Государственные заготовки
1928	73,3	10,8
1929	71,7	16,1
1930	83,5	22,1
1931	69,5	22,8
1932	69,9	18,8
1933	68,4	23,3
1934	67,6	26,1
1935	75,0	29,6

С мясными и молочными продуктами дело обстояло куда хуже. Поголовье скота упало с 70.5 млн. в 1928 г. до 38.4 в 1933 г.; свиней с 26 млн. до 12 млн.; овец и коз со 146.7 млн. до 50.2 млн. Страна не смогла преодолеть последствия этого бедствия до середины 1950-х гг. и потому два последующих десятилетия испытывала жестокую нехватку мяса и молока.

Поскольку теперь государственные заготовки отнимали значительно большую, чем раньше, часть урожая, армия и города теперь снабжались продовольствием, но не в изобилии. На самом деле продолжался и рост экспорта зерна, достигший самого высокого уровня в 1931 г., и он не был прекращён даже в тех чрезвычайных обстоятельствах. Но в деревне начался голод, ещё более сильный, чем в 1921–22 гг. Судя по смоленским архивам, в западном регионе всё зерно было предназначено для государственных заготовок, даже оставленное на семена. Военизированные «тройки», сформированные из представителей советов, партии и ГПУ, были отправлены в деревни. Специальные контролёры следили за перевозкой, помолом, выпечкой и продажей хлеба.

Когда Кравченко приехал в одну деревню в Днепропетровской области, его поразила стоявшая там мёртвая тишина. «Были! съедены все собаки», — свидетельствует он. «Мы съели всё, до чего только доходили руки, — кошек, собак, полевых мышей, птиц. Когда рассветёт, вы увидите, что с деревьев ободрана кора, потому что её тоже съели». Подобное творилось повсеместно, и в особенности в плодородных областях, где выращивали пшеницу. Этот голод был устроен государством ради того, чтобы снабдить продовольствием города и армию. Потому-то, в отличие от 1921 г., и держало государство этот голод в секрете как от зарубежной прессы, так — по возможности — и от своего собственного народа в городах. На дорогах были выставлены специальные заграждения — они не давали крестьянам возможность проникать в большие города и там выпрашивать хлеб. Один американский рабочий видел в Самаре старуху и двоих детей, которые смогли пробраться в город. Они умирали прямо на улице. Солдат Красной Армии начал спроваживать его со словами: «Эти люди не хотят работать. Это кулаки. Это враги Советского Союза».

Но официальные уполномоченные партии, ГПУ и Народного комиссариата земледелия не разделяли тягот жизни в деревне. Как правило, они жили в конфискованных у кулаков домах и получали специальные продовольственные пайки. Кравченко описывает их как «отдельную касту, живущую замкнутой кликой, поддерживающую друг друга и связанную между собой в своём противостоянии обществу».

Эти люди находились под чудовищным бременем. С одной стороны, государственные заготовительные организации постоянно требовали всё больше и больше зерна. С другой — крестьяне явно умирали от голода. Это был замкнутый круг. Терехов, первый секретарь партийного комитета Харьковской области, настаивал на конфискации зерна, которое сельские советы пытались сохранить до весеннего сева, и в то же время писал Сталину письмо об отчаянном положении крестьянства, умоляя об экстренной продовольственной помощи. Сталин презрительно пожурил его за выдумку «сказок о голоде» и посоветовал стать писателем-фантастом.

В целом значение коллективизации преувеличить невозможно. Она разрушила традиционную структуру русской деревни повсеместно, вплоть до самых отдалённых областей, и уничтожила наиболее производительную и часто наиболее уважаемую часть крестьянских хозяйств. Для партии это тоже была травма. Коллективизация возродила психологию военного времени, на сей раз в мирное время, и приучила партийных работников к мысли, что они представляют собой оккупационную армию во вражеской стране. Из-за этого напряжения многие ломались. Однажды Исаак Дойчер встретил полковника ГПУ, который, рыдая, говорил ему: «Я старый большевик. Я боролся в подполье против царя, я воевал в гражданскую войну. Для того ли я делал всё это, чтобы теперь окружать пулемётами деревни и приказывать моим людям стрелять по толпе крестьян без разбора? О нет, нет!»