История Советского Союза. 1917-1991

Верил ли народ всему этому в действительности? Это один из тех вопросов, на который труднее всего ответить, поскольку речь идет о закончившейся эпохе. Тем более, что имеется лишь считанное количество откровенных признаний тех, кто был; столпом системы. Для молодых людей сталинизм обладал, несомненно, большой привлекательностью: он давал цель, для достижения которой каждый посвящал себя служению другим, он давал возможность верить, что жизнь можно и должно прожить во всей ее полноте. По словам Раисы Орловой, которая в конце тридцатых годов была студенткой ИФЛИ (Институт истории, философии и литературы, образованный на базе гуманитарных факультетов Московского университета), она страстно хотела быть счастливой и жила с плотно закрытыми глазами. Все отрицательные стороны жизни просто отскакивали от этих молодых людей, вытесняемые их полностью зашоренным сознанием. Далее она пишет, что если бы кто-нибудь явился в аудиторию и рассказал бы правду о голоде, срежиссированных судах и трудовых лагерях, ему бы не поверили — напротив, такого человека заставили бы замолчать. Таким образом, многих на пожизненное служение сталинистскому государству подвигала вполне естественная смесь из заботы о собственных интересах, спонтанного оптимизма и альтруистической самоотверженности.

Другой привлекательной чертой этой идеологии была ее определенность, дававшая возможность отбросить все сомнения. Немецкий коммунист Вольфганг Леонхард, который учился в Москве в 1935–40 гг., позднее писал, что марксизм-ленинизм был для них единственно научным мировоззрением. Все прочие — социал-демократы, либералы, консерваторы, имели свои мнения, но только они, марксисты-ленинцы, обладали научным мировоззрением. Они могли быть специалистами по тем или иным вопросам, “но мы знали фундаментальный ответ на загадки прошлого, настоящего и будущего для всех стран и народов”. Перед величием этой ясности личные сомнения, порожденные случайными арестами и театрализованными судебными представлениями, казались совершенно незначительными.

Тем не менее не вызывает сомнения, что едва ли не большинство населения не могло полностью доверять официальной идеологии. Так чем все же занимались эти люди?

Здесь мы подошли к странной и парадоксальной черте советского общества. Люди громогласно повторяли идеологические заклинания, но — Боже сохрани! — никогда не верили им всерьез и не поступали таким образом. Так, каждый должен был со всей убежденностью повторять утверждение, что советская конституция 1936 г. является “самой демократической в мире”, но только полоумный мог попытаться воспользоваться провозглашенными в ней демократическими свободами. Можно привести и противоположный пример: массовые аресты и трудовые лагеря никогда не упоминались в средствах массовой информации. Но все знали, что люди внезапно исчезают, что с ними происходят страшные вещи и что многие из арестованных погибли, — а режиму и нужно было, чтобы об этом все знали.

В результате большая часть народа вынуждена была вести двойную интеллектуальную и духовную жизнь. Одна — у всех на виду — человек повторял самую гротескную ложь и молчал о страшной истине. Вторая ограничивалась кругом самых доверенных друзей, признававших эту страшную правду, если кто-то один имел смелость ее увидеть. Многие вообще никому не, доверяли полностью, поскольку вездесущий НКВД повсюду имел своих осведомителей (стукачей, как их принято было называть).

Государственная монополия на информацию и средства массовой коммуникации, осуществляемая таким образом и подкрепленная широко распространенной практикой политических доносов, приводила к упадку интеллектуальной и духовной жизни нации. То, что как раз и позволяет людям в другом обществе составлять свое мнение по поводу политических вопросов — сравнения и публичные дискуссии относительно неудобных фактов, — стало совершенно невозможным. В этих условиях большинство людей просто не знало, ч т о им думать, и впадало в цинизм и примиренчество или пребывало в двойственности и замешательстве, которые Джордж Оруэлл удачно окрестил “двоемыслием”.