История тела. В 3-х томах. Том 1. От Ренессанса до эпохи Просвещения

Если предшествующая традиция видела одни детали, то теперь тело как будто окидывается более отстраненным взглядом, который упорядочивает его понимание. Признаки уже не ассоциируются с морфологическими чертами кожного покрова, они становятся более отвлеченными и выводятся с помощью подсчетов. Попутно с этим дистанцированием взгляда и развоплощением знаков целиком изменяется общий режим восприятия и понимания тела. Теперь в нем различают не текст, но сочетание отчетливых правил единого порядка, своеобразную лицевую риторику.

Конечно, тело по–прежнему предлагает взгляду определенные знаки, но по–другому организованные: это уже бинарная структура, где усматриваемый на лице комплекс выражений соответствует той или иной душевной страсти. Отношение между психологическими означаемыми — страстями и экспрессивными означающими — лицами перестало определяться аналогией: теперь телесные знаки изъясняются языком причин и следствий.

По ходу XVI–XVII веков человеческое лицо все более утрачивает свою магию, постепенно обретая новое субъективное измерение. Развитие рационализма, по–видимому, выносит окончательный приговор более ранней физиогномике. Согласно статье «Метопоскопия» в «Энциклопедии», это «ненадежная, если не сказать вовсе пустая наука». «Вымышленная наука, мнимое искусство», — говорится там же в статье «Физиогномика», отсылающей к мнению Бюффона, «который сказал все, что только можно по поводу этой достойной осмеяния науки»[844]. Кризис охватывает все традиционные формы дешифровки тела. Так, Бюффон категорически отвергает какое–либо сходство между душой и телом.

Поскольку душа не обладает формой, которая могла бы быть связана с какой–либо материальной формой, о ней нельзя судить по очертаниям тела или по форме лица. Дурно сложенное тело может скрывать в себе прекрасную душу, и нельзя судить о хороших или дурных наклонностях человека по чертам его лица, ибо они никак не связаны со склонностями души, и нет такой аналогии, на которой могли бы основываться резонные предположения[845].

Можно подумать, что физиогномика потерпела окончательный крах. Напротив: за научной дискредитацией последовало ее возрождение, пришедшееся на последнюю четверть века. Ее ожидает большой успех в светском обществе, связанный с именем Иоганна Каспара Лафатера. Рука об руку с френологией Галля она пройдет через первую половину XIX века[846]. Это любопытное возрождение дисциплины, кончину которой провозгласила наука, в достаточной мере подтверждает, что интерпретация языка тела не может быть понята исключительно через призму развития научной мысли. И хотя к концу XVIII века физиогномика перестала быть частью научной рациональности, это не отменяет того, что она осталась существенным элементом общераспространенного, обыденного знания, связанного с практикой наблюдения за окружающими, особенно в тот момент, когда политические и социальные потрясения сделали более чем необходимой дешифровку новых типажей.

Далее интерпретация телесных знаков будет следовать двумя разными путями: с одной стороны, благодаря достижениям сравнительной анатомии и открытию Петрусом Кампером лицевого угла[847], с ней будут связаны попытки описать язык черепных форм, тем самым дав естественно–научное обоснование психическим типологиям и социальным классификациям, потребность в которых возрастает по мере развития урбанистического общества с его размытыми идентичностями, анонимностью и космополитизмом. С другой стороны, усиливается стремление видеть в человеческом лице игру выражений, обусловленных индивидуальным языком чувств: «У индивидуума каждое мгновение имеет свою физиономию, свое выражение лица»[848]. Язык черепов, речь чувств — труды Лафатера оказались последней попыткой свести вместе разные уровни знания, расхождение которых вскоре стало неизбежным, и тем самым предотвратить разрыв между объективным исследованием человека органического и субъективным вниманием к человеку чувствующему, этот радикальный водораздел между областями знания, начало взаимоудаления западных языков тела.

ГЛАВА VI Вскрытие и анатомия

Рафаэль Мандресси

К концу Средневековья в Европе стали анатомировать человеческие трупы для изучения их строения. Такого не было с III века до н. э., когда аналогичные вскрытия — уникальные для античного мира — проводились в Александрии[849]. Затем последовал перерыв длиной почти в пятнадцать столетий, который, согласно распространенному мнению, объясняется запретом подобных процедур, наложенным католической церковью.