История тишины от эпохи Возрождения до наших дней

Если обратиться к произведениям XX века, то здесь «Побережье Сирта» Жюльена Трака дает обширный материал для исследования тишины городов — настоящих «лабиринтов безмолвия», которое служит знаком обветшания, упадка, угрозы опасности. Роман Трака завершается описанием ощущений, нагнетенных странной, властной тишиной ночных улиц Орсенны, спящей столицы, по которым Альдо идет, покинув замок: «Сквозь ночное безмолвие, поверх голых стен, из нижнего города время от времени доносились легкие шумы: шум текущей воды, запоздалое гудение спешащей где-то вдали машины — отчетливые и в то же время загадочные, как вздохи и движения во время неспокойного сна, как время от времени появляющийся скрип сжимаемых ночным холодом пустынь»[104]. Этот фрагмент составляет резкий контраст с описанием парижской улицы Бретей, которое дает Пьер Сансо, наш современник, отмечая, как мягко там тишина и лоск касаются прохожих[105].

Многие тексты подчеркивают особый характер тишины руин; их безмолвие заставляет нас обратить взгляд в прошлое, которому они свидетели. Шатобриан называет развалины древней Пальмиры «обителью тишины». Они наводят его на размышления о смерти, которая «поэтична, поскольку благодаря своей молчаливости связана с явлениями бессмертными и таинственными»[106]. С точки зрения Макса Пикара, сфинкс «восходит к эпохе могущества безмолвия, он по сей день производит на человека сильное впечатление — даже сегодня, когда безмолвие исчезло, — и грозит обрушиться всей своей тяжестью на мир, заполоненный шумом». Пикар добавляет, что древнеегипетские статуи тоже «полностью пребывают во власти тишины», они «пленники тишины»[107].

Здания видятся Шатобриану как своего рода «звучащие руины». Речь идет о трех величественных архитектурных постройках: об испанском дворце Эскориале, а также о Пор-Рояле и Солиньи во Франции. В Солиньи, что в Нормандии, писатель чутко прислушивался «к тишине минувших столетий». Однако невозможно в полной мере прочувствовать и ухватить за шлейф ту тишину, какая стояла там за двести лет до Шатобриана — не в 1847 году, а в XVII веке, когда «в разгар дня тишина была такая, какая царит ночью»[108]

.

В восприятии Шатобриана Солиньи — именно то место, где можно ощутить тишину эпох, канувших в прошлое. Здесь ухо настроено на особый лад. Здесь возможно провести археологическую реконструкцию тишины и звуков, поскольку слух улавливает нечто особенное, напоминающее улики. Впрочем, сделать это крайне трудно, ведь тишина XIX века хранит отпечатки недавних событий, которые перекроили ее так, что она обрела новый голос и иную социальную значимость, стала передавать другие смыслы и наполнилась новым содержанием. Череда еще свежих в памяти исторических фактов заслоняет собой тишину прежних времен и мешает расслышать ее.

Виктор Гюго, напротив, смотрит в будущее. Во «Внутренних голосах» он пытается вообразить, что окажется на месте Парижа спустя три тысячи лет и какая тишина будет лежать на его руинах. Лирический герой этого стихотворения сидит на холме и смотрит на город:

О Боже! Там, где прежде был Париж, —Безмолвья царство и печали.[109]

<p>3</p><p>В поисках безмолвия</p>

С древних времен люди искали тишину — повсюду, разными путями. Эти поиски продолжались на протяжении всей человеческой истории и происходили в рамках разных культур и религий: индуизма, буддизма, даосизма, среди пифагорейцев и, разумеется, христиан двух ветвей, католической и — возможно, даже в большей степени — православной. Тишина всегда была необходима людям и виделась как важный фактор душевного благополучия, причем потребность в ней выходила далеко за пределы сферы духа и религии. А значит, в этой книге едва ли возможно охватить все многообразие путей, какими идет человек в поисках тишины. Однако нельзя не затронуть этой темы, ведь иначе немыслимо вести разговор об истории тишины в западной культуре. Мы коснемся лишь ключевых этапов поисков тишины в XVI–XVII столетиях. Те, кто в последующие эпохи стремились обрести тишину и проникнуть в ее суть, так или иначе учитывали эти вехи.

В XVI–XVII веках тишину считали непременным условием общения с Богом. Сосредоточенное размышление, внутренняя молитва, да и вообще всякая молитва требуют тишины. С давних времен монастырская традиция придавала большое значение ars meditandi, искусству размышления, которое в XVI веке выходит за пределы стен монастыря и начинает осваиваться мирянами. Оно было одним из основных методов античной философии — в частности, у Сенеки и Марка Аврелия, — на которую ориентировались представители европейского гуманизма. Рассеянность, отвлечения и блуждания ума следовало преодолевать и пытаться удерживать все внимание на объекта размышления, а без тишины справиться с этой задачей крайне трудно. В результате широкое распространение получает oratio interior, молчаливая внутренняя молитва, подробно описанная Марком Фумароли; она является неотъемлимой частью истории тишины.