История тишины от эпохи Возрождения до наших дней

В основе устава картезианцев лежат принципы молчания и уединения; кроме того, монахам предписывается определенный круг чтения. Благодаря этому, по словам Жеральда Ше, человек устремляется к Богу «всем сердцем, всей душой, всеми силами»[119]. Тишина внешнего окружения, которую требует устав и оберегает картезианская традиция, служит лишь средством достижения тишины внутренней, наступаю шей в уме (mens) и сердце (

cor). Очищенный от мирских мыслей ум сосредоточен только на Боге. Хотя внешняя тишина и является вспомогательным средством для приближения к Господу, устав ордена подчеркивает ее необходимость и настаивает на строгом соблюдении ее, равно как и принципа монашеского уединения. Этому вполне соответствует и требование устава обходить стороной тексты, в которых превозносится красноречие, и направить внимание на чтение книг, где говорится о безмолвии и твердости веры. Жеральд Ше отмечает, что в эпоху Реформации картезианцы придерживались этих правил, однако впоследствии соблюдали их все менее строго и, все больше отклоняясь от устава, прослыли «Божьими безумцами»[120].

В XVII столетии тишина постепенно вытесняется из жизни людей, однако находятся те, кто придает ей огромное значение и отводит ключевую роль в процессе размышления и созерцания. Речь идет о Жаке Боссюэ и аббате де Ранее, основателе ордена траппистов, чья позиция в этом вопросе была более радикальна. Боссюэ в своих сочинениях неоднократно подчеркивает силу и первостепенную необходимость тишины. В подтверждение он ссылается на фрагмент из Апокалипсиса: когда была снята седьмая печать, на небесах настало безмолвие, «ангелы предстали перед Богом, превознося его величие. Что означает это таинственное молчание ангелов?» — задается вопросом Боссюэ. И продолжает: «Каждое создание, будь то ни небе или на земле, нуждается в тишине и молчании, чтобы поклоняться и служить Богу, осознавая Его величие». Отсюда следует указание: «Пребывайте время от времени в тишине, как это делали ангелы»; «вы никогда не станете сожалеть о том, что хранили молчание»[121]

.

В проповеди, адресованной урсулинкам монастыря города Мо, Боссюэ утверждает: «Только в тишине и при воздержании от напрасных и отвлекающих разговоров Он преподнесет вам откровение, наделит благодатью и раскроет Свое присутствие в вашей душе»[122]. Подобные убеждения проходят красной нитью в текстах Боссюэ. Он приводит слова святого Иакова о том, что человеку всегда следует больше слушать, нежели говорить. «Необходимы полное безмолвие и глубокое сосредоточение, чтобы услышать внутри себя голос Божий». И в другой проповеди урсулинкам Мо: «Не следуя завету молчания, мы навлекаем на себя беды»[123]; тяга к разговорам отворачивает нас от Господа. В монастырях «несоблюдение тишины становится нарушением обета целомудрия». Не считая беседы с Понтием Пилатом, Иисус Христос «хранил беспрерывное молчание» на протяжении всего последнего отрезка Своей земной жизни, и следует подражать Ему в этом. Откуда в человеке стремление к разговорам? — вопрошает Боссюэ; ведь они служат помехой к обращению внимания внутрь себя

[124].

Он подкрепляет свои наставления примерами. Во «Втором панегирике святому Бенедикту» Боссюэ пишет, что в пустыне, «месте бесплодном и ужасном», куда удалился Христос, царствовало «страшное, внушающее трепет безмолвие, нарушаемое лишь голосами диких зверей»[125]. Это испытание было дано Иисусу для того, чтобы душа его стала зрелой; Бог-Отец толкнул его «в край дикий, необитаемый и невозделанный, в пустыню, назначив Ему безмолвие и одиночество [...]. приведя Его в мрачную, суровую пещеру»[126]

. Позднее святой Бернард, отрекшись от мира в возрасте двадцати двух лет, стал «необычайно привержен молчанию, сдержанности и одиночеству», он следовал примеру Христа, хранившего безмолвие во время крестных мук. Святой Бернард говорил: «Наложу на уста свои молчание»[127]. Случалось, некоторые послушники не могли вынести «нескончаемой, пугающей тишины» аббатства Клерво, однако святой Бернард полагал, что, «если бы они понимали, с какой внимательностью великий Судия избирал каждое произносимое Им слово, то молчание не давалось бы им с таким трудом»[128].