История тишины от эпохи Возрождения до наших дней

В «Размышлении о молчании», адресованном все тем же сестрам-урсулинкам монастыря в Мо, Боссюэ еще более детально излагает свою позицию. С его точки зрения, есть три вида молчания: «молчание, требуемое уставом; молчание, что проистекает из целомудрия и благоразумия и связано с воздержанием от пустых разговоров; молчание, помогающее стойко переносить трудности»[129]. На протяжении тридцати лет Иисус лишь однажды нарушил молчание, в храме. «Воздерживаясь от бесед, Он преподносил людям урок безмолвия»[130]

. Монастырские уставы назначают часы, когда следует соблюдать тишину. Порой устав предписывает «постоянно хранить глубокое молчание, никогда не нарушая его». Основатели монашеских орденов были убеждены, что «молчание освобождает от множества грехов и пороков». Они также полагали, что «укрепление веры во Всевышнего и погружение в молитву невозможны без тишины»[131]. Кроме того, тишина и молчание необходимы для сплочения членов монашеской обители и поддержания между ними мира, согласия и щедрости. Если речь заходит об обновлении монастыря с целью неукоснительного следования христианским заветам, добавляет Боссюэ, то нужно начинать именно с принципа молчания и пресечь «стремление к разговорам».

Молчание, вытекающее из благоразумия, помогает поддерживать в монахах целомудрие и предполагает «обоснованную сдержанность» в поведении. Третий вид молчания, который служит опорой в преодолении трудностей, предполагает «безмолвно переносить страдания в присутствии Бога», ведь «молчание освящает тяготы и скорби наши»[132]

. Следует держать в памяти образ Спасителя в момент поднятия на крест и надевания на Него тернового венца. Христос «пожертвовал Себя молчанию», посвятил Себя ему, доказав это в финале Своего земного пути[133]. Молчание оберегает человека от гнева, является верным средством одолеть жажду мести и обуздать «желания, вызванные любопытством». «Строго соблюдая обет молчания, вы погасите все свои страсти», — заключает Боссюэ[134]

.

Аббат де Рансе, настоятель монастыря траппистов в Солиньи, предписывает членам братства молчание, излагая это требование в 29-й статье устава. Многие тезисы Боссюэ пересекаются с убеждениями де Ранее, с которым его связывали дружеские отношения. Аббат полагает, что молчание неотделимо от одиночества и без него теряет смысл. Безмолвие — своего рода исповедь, пребывание наедине с Богом, и другие люди не должны в это вмешиваться. Речь идет об удалении от общества, разрывании связей с ним. Это непременное условие для отстранения от своего «я», доказательство того, что человек больше нс придаст значения телу. Молитва происходит в тишине, только так можно внимать Богу. Без тишины немыслимы духовный рост и понимание языков, в которых слова отсутствуют, — языка души, языка высших сфер и ангелов.

Де Рансе указывает, что для сосредоточенного размышления о бренности мира также нужна тишина. Когда вокруг безмолвие, человек способен отчетливее осознавать, как утекает безвозвратно время, как бегут дни. Он начинает понимать неизбежность смерти и свыкаться с мыслью о ней. Он готовится к жизни вечной, не измеряемой временем. Именно поэтому молчание, царившее в монастыре де Рансе, так пугало Шатобриана своей продолжительностью и глубиной. В момент своей кончины аббат произнес: «Мне осталось жить лишь считаные мгновенья, и лучшее, на что можно потратить их, — это молчание»[135]

. И он погрузился в молчание.

Все сказанное подводит нас к вопросу о бренности всего земного, который часто поднимался в XVII веке. Для размышлений о скоротечности и тщете жизни, о смерти и вечности требовалась тишина. По словам Алена Тапье, специалиста в области истории искусства, представление о бренности земной жизни окрашивалось в меланхолические тона в северных областях Европы, в то время как на юге находило более экспрессивные и страстные способы выражения. Темой произведений живописи часто становилась тщетность и здешнего мира, жизнь в котором изменчива и подобна сну; художники давали понять, что все преходяще, ничтожно, зыбко и напрасно, а в конце пути каждого ждет смерть. Эту идею отражал, в частности, натюрморт: материальный мир здесь неподвижен, замер и молчит. Распространенный в то время в живописи жанр vanitas[136] был нацелен на то, чтобы, с одной стороны, затронуть душевные струны зрителя, заставив его осознать непостоянство всего земного, а с другой стороны, своим безмолвием преподнести ему урок[137].