История вермахта. Итоги

Хайнц Дроссель ничего не знал о действиях офицеров генштаба Штауффенберга и Трескова в Берлине. Он делал на своем месте то, что он считал подобающим, и пытался помочь другим в том, чтобы найти свой путь между приспособлением и неповиновением. После долгого пребывания на фронте Хайнц Дроссель получил звание лейтенанта. Юрист по образованию, он как судебный офицер при штрафном батальоне должен был позаботиться о солдатах, которые вступили в конфликт с военной юстицией и должны были «искупить вину» на фронте. В интервью ZDF он вспоминает об одном случае: «Тогда прибыло пополнение из 561 солдата. Среди них был молодой парень из Вены лет около 20, вероятно. Спустя неделю он пошел к своему ротному фельдфебелю оружейной службы, отдал все свое оружие и объяснил, что больше не пуждается в нем, он не будет стрелять в людей. Это запрещает ему его совесть, и он не хотел бы иметь ничего общего с этой войной». Хайнц Дроссель пытался спасти его от его собственной совести — он заклинал его отказаться от собственных слов, чтобы добиться более мягкого штрафа. «Я часами разговаривал с ним: „Послушай, скажи, что передумал. Сделай это ради своей матери“. Его ответ был: „Моя мать поняла бы меня. Я не смогу показаться матери на глаза, если как солдат буду стрелять в людей“. Я сказал ему: „Приятель, никто ведь не сможет проследить, стреляешь ли ты в человека, стреляй в воздух“». Но прагматичный совет Дросселя не был услышан — мальчишка снова апеллировал к совести. «На суде он остался при своем и был приговорен к смерти». Неповиновение молодого солдата по тем временам каралось строго; Дроссель присутствовал при казни. «Я имел право быть с ним до самого конца — мы обнялись тогда, и он сказал: „Передай, пожалуйста, привет моей матери от меня“». Дроссель сделал удивительный вывод об этом уклонисте. «Он — единственный герой, которого я знал в своей жизни. Человек, который во всем открыто следовал велению своей совести».

Казнь уклониста дала Хайнцу Дросселю еще некоторые познания относительно вопросов совести, которые ставились в вермахте: «Я узнал в беседе с членами расстрельной команды, что два солдата, которые были выбраны для приведения в исполнение его расстрела, отказались сделать это. Они в соответствующей форме попросили о том, чтобы не принимать участие в исполнении. В соответствии с этим без особых возражений были назначены другие». Часто используемый стереотип о том, что «всех, кто уклонялся, расстреливали», не выдерживает критики. Сегодня по многочисленным исследованиям конкретных случаев известно, что именно это специальное уклонение, как правило, не имело серьезных последствий. Это. вероятно, было возможно, потому что руководство вермахта могло быть уверено в том, что основная масса немецких солдат систематично исполняла приказы и повиновалась — в том числе и под крайним давлением. Многие знали: с фронта, где смерть была делом обычным, никто уйти не мог, разве что только раненые или убитые. Но подразделения действующей армии предлагали определенную меру исчисляемости на становящейся все более хаотичной и убийственной войне. Прочность и защищенность обещал только весьма тесный круг солдат. Но тот. кто искал эту надежность, с другой стороны, был вынужден склоняться под давлением группы. Особенно в условиях Восточного фронта большинству это давалось с легкостью.

Тем не менее подобные факторы, которые сплачивали войска, не везде во время войны имели одинаковую силу. В оккупированной Франции многочисленные солдаты вермахта до июня 1944 года ощущали на себе другую сторону Второй мировой войны. С одной стороны, ослабленные сильными потерями армейские подразделения, которые прибывали с Восточного фронта, снова получали здесь пополнение и дальнейшее обучение. Таким образом. Франция стала чем-то вроде комнаты отдыха для вермахта. Многие другие солдаты, которые постоянно находились во Франции как оккупанты, могли узнавать об ужасах Восточного фронта только по сообщениям из кинохроники. Солдату морской пехоты Людвигу Бауманну хватало и этого — съемки, которые он с его приятелями видел еще поздней осенью 1941 года в немецком солдатском кино в Бордо, сильно беспокоили его. «Вермахт вел бои до самой Москвы. В каждом „котле“ оказывалось много сотен тысяч русских военнопленных — мы видели это». Когда началась зима и немецкие солдаты стали спасаться от обморожений присланными с родины лохмотьями, Бауманн и его товарищи стали задумываться. «Мы сели и стали рассуждать, спрашивая себя: русские в открытом поле, военнопленные на сорокаградусном морозе, они все должны замерзнуть и умереть с голоду. Было и такое. И тогда мой друг и я сказали: „Нет, мы больше не хотим в этом участвовать. эти преступления, эта война, мы просто хотим жить!“»