Историки Французской революции

Прошлое В.М. Далина во многом помешало гармоничному развитию его научной карьеры. Приведем самый разительный пример. Глубоко преклоняясь перед творчеством советского историка, французские коллеги, и в частности Ф. Бродель, неоднократно изъявляли желание пригласить его во Францию для совместной работы. Среди них упомянем также имя К. Виллара, который в письме А.З. Манфреду от 18 марта 1971 г. написал, что организаторы коллоквиума, посвященного столетию Парижской Коммуны, «будут очень счастливы при присутствии Далина, кого они просят представить сообщение. Они у меня попросили упорно добиваться его приезда. Могу ли я вас поручить выполнить эту миссию одновременно и у друга Далина, и, при необходимости, в Академии? Расходы его пребывания будут выплачены»[256].

Но все эти попытки закончились ничем. Еще в 1960 г. советская власть запретила В.М. Далину участвовать в международном коллоквиуме в Стокгольме «Бабеф и проблемы бабувизма», посвященном 200-летию со дня рождения Бабефа, а его доклад там был зачитан Б.Ф. Поршневым[257]. В.М. Далину дали понять, что он, бывший политзаключенный, не был полностью реабилитирован[258] и не имел права на выезд за пределы СССР. А.В. Гордон, имея на это все основания, утверждает, что освобождение бывших политзаключенных «было половинчатым»[259]. Именно по этой причине так же относились и ко всем остальным вернувшимся из сталинских лагерей коллегам В.М. Далина, в том числе к Я.М. Захеру, не получившему разрешения на участие в этом же коллоквиуме, несмотря на поддержку А. Собуля, включившего его фамилию в программу этого научного мероприятия. Как отметил А.В. Гордон, «профессору дали почувствовать, что “полной” реабилитации он так и не удостоен, и, каким бы авторитетом ни пользовался на Западе среди “прогрессивных ученых”, на родине действует свой номенклатурный порядок, нечто вроде табели о рангах для ученых»[260].

На столь грустную ситуацию В.М. Далин смотрел более чем философски, однако избегал разговоров и на эту щекотливую тему. Как верно заметил А.Я. Гуревич, «люди поколения Сказкина... подвергались зловредной ленинско-сталинской радиации, и политической, и идеологической, и какой угодно, на протяжении большей части своей жизни, десятилетиями, начиная с 20-х годов, почти без перерыва. Поэтому их жизнестойкость, их способность к сопротивлению были сломлены»[261].

Последние годы жизни В.М. Далин на приглашения зарубежных коллег (Ж. Шарля и др.) отвечал вежливым отказом, ссылаясь на состояние здоровья. Не впадая в уныние, что, в принципе, было не совместимо с характером такого волевого человека, как Виктор Моисеевич, он часто подчеркивал, что можно писать по истории Франции интересные научные работы и в Москве, имея в распоряжении богатые архивы.

В связи с этим следует обязательно отметить одну из особенностей творчества В.М. Далина. В науке он выбирал непроторенные пути, и все основные труды, вышедшие из-под его плодовитого пера в 1950-1980-е гг., - результат тщательного изучения многочисленных архивных первоисточников, к которым до него не прикасалась рука историка. Как профессионал он придавал первостепенное значение исследованию архивных документов, без чего, в принципе, немыслимо всестороннее и глубокое изучение прошлого. Впоследствии он об этом писал: «Историк, никогда не работавший в архиве, подобен футболисту, ни разу в жизни не забившему ни одного гола»[262]. Именно поэтому В.М. Далин с удовольствием и часто приводил пример Ж. Лефевра. Этого историка он высоко ценил и, к слову сказать, очень переживал, что был лишен возможности личного общения с ним во время своей единственной научной командировки во Францию, ибо тот находился тогда в провинции. В.М. Далин подчеркивал, что при написании своей книги о крестьянах департамента Нор Лефевр вел архивные изыскания в течение нескольких десятилетий[263].