Юрий Ларин. Живопись предельных состояний

Полуправдивая история, изложенная в жанре классического анекдота, истинного значения Гаги Ковенчука, разумеется, не умаляет: он был заметной, существенной фигурой на стыке официального и андерграундного питерского искусства.

Лето 1987‐го Ковенчук проводил в подмосковной «Челюхе», где и состоялось их с Лариным знакомство. Позднее Юрий Николаевич рассказывал о тех встречах в одном из электронных писем, адресованных Ирине Арской:

Был для меня печальный день – я возвращался из Москвы с похорон Инги. Сошел с электрички в «Челюскинской», и вдруг навстречу мне идут два человек. Один из них был Гага. Он приветливо улыбнулся и пригласил погулять с ним по окрестностям. Мы стали разговаривать, каждый рассказывал про себя. Потом мы с Колей поселились в «Красном доме», и каждый день к нам приходил Гага.

Ольга Максакова подтверждает: «Он очень помог Юре после смерти Инги своим неистребимым оптимизмом».

Помогали и другие – в самых разных ситуациях, в том числе абсолютно бытовых, житейских. По воспоминанию Татьяны Палицкой, ученицы Ларина, «когда он с Колей был в „Челюскинской“, там возникла какая-то проблема с водой. А мои родители живут в Мытищах, недалеко, и самое простое было приехать к ним помыться». Требовалось содействие и в том, что было связано с живописью – не с самой по себе работой акварелью, гуашью или маслом (тут Юрий Николаевич справлялся самостоятельно, от и до), а в части подготовки к ней. Одно только натягивание холста на подрамник чего стоило; в условиях «Челюскинской» за масляную живопись он брался крайне редко. Но даже и с акварельными предварительными процедурами оставались затруднения. В Доме творчества, конечно, хватало художников вокруг, однако бесконечно просить всех подряд ассистировать при подготовке к работе было психологически тяжело. Выручали те, кто вызывался сам – и не с видом оказанного большого одолжения. Юрий Николаевич говорил об этом времени: «Я всегда был очень благодарен людям, которые в тяжелые моменты приходили мне на помощь».

Хотя, казалось бы, первый и главный помощник был в то время рядом, всегда под рукой – жил в той же комнате и спал на соседней кровати. Однако с Колей обстояло не так просто. Пресловутый «переходный возраст» выражался у него отнюдь не в легкой форме, и смерть матери, похоже, многое усугубила. Эмоциональный контакт с отцом затруднялся еще и из‐за того, что Коля никак не мог свыкнуться с мыслью: тот действительно болен, его нынешнее состояние принципиально отличается от прежнего, привычного. Проявления болезни порой сильно тревожили сына («Как-то стояла жуткая жара, ему часто становилось плохо, и я каждый раз очень пугался») – и при этом Коля не ощущал себя в роли опоры, которая отцу была крайне нужна. Будучи отроком смышленым и самостоятельным, он в обстановке Дома творчества ничуть не тушевался и легко находил себе занятия. Вроде такого:

Научился там играть в бильярд. Помню, Женя Бачурин (Евгений Владимирович Бачурин, художник и бард. – Д. С.) очень хорошо играл, так я через какое-то время стал его обыгрывать каждый раз просто. Он очень злился и вскоре отказался со мной играть.

Необходимость заботиться об отце его тогда, кажется, тяготила – и этот период в их отношениях завершился далеко не сразу. Тем более, что по возвращении в Москву они опять стали жить порознь: Юрий Николаевич – в квартире у матери и сестры, Коля – в их прежнем доме, под дистанционным присмотром маминой мамы, «бабы Шуры», как он ее звал. Юрию Ларину действительно требовался тогда постоянный уход, но было еще и другое: по рассказу Ольги Максаковой, «в прежней квартире, на Дмитровском шоссе, после смерти Инги он вообще не мог находиться». А Коля отказывался перебираться в Черемушки, где была теснота – а свободы для него не было. В каком именно «формате» он существовал на протяжении многих месяцев, Николай Юрьевич помнит отчетливо.