Юрий Ларин. Живопись предельных состояний

Случались, впрочем, и приятные события. В том печальном 1987 году благодаря усилиям Стивена Коэна и Джованни Мильуоло у Ларина состоялась первая персональная выставка за границей, причем сразу в Нью-Йорке – в галерее Books&Company Art. Фурора за океаном это событие не вызвало, но все же повлияло на самооценку нашего героя и добавило ему решимости в части дальнейших публичных показов. А в Москве при содействии своего нового друга Гаги Ковенчука он в начале 1988 года смог обзавестись другой мастерской взамен прежней, – на сей раз в самом центре города, в Козицком переулке, во дворах по соседству с Елисеевским гастрономом. Второй этаж старинного деревянного флигеля, в нижней части которого одно время работал приемный пункт местной прачечной, а позднее штабелями хранились какие-то коммунальные доски, числился на балансе Московского союза художников. Пространство это мало походило на идеальную «студию мечты», однако для Ларина оно сразу стало любимым и притягательным.

Под конец 1987 года произошло и еще одно событие, затрагивающее не только Юрия Николаевича, но и всех родственников Бухарина, – не говоря о политизированной части населения СССР и о зарубежных компартиях. В своей торжественной речи, посвященной 70-летию Октябрьской революции, генсек ЦК КПСС Михаил Горбачев уделил особое внимание пересмотру взглядов на деятельность «правой оппозиции» в целом и ее лидера в частности. Тезисы, прозвучавшие с высокой трибуны и транслированные в прямой телеэфир, были осторожны и даже слегка противоречивы, но у людей с богатым опытом интерпретации советской риторики сомнений не оставалось: теперь-то уж Бухарина точно реабилитируют.

* * *

Смутные предвестия грядущего оправдания Николая Ивановича возникали еще и до знаменательной горбачевской речи – как минимум, на протяжении полутора лет. Это вполне соотносится с выводом, к которому пришел немецкий исследователь Марк Юнге в своей постперестроечной книге «Страх перед прошлым»: тот полагал, что «Бухарин в 1987 г. был еще в высшей степени спорной фигурой», так что его «гражданской реабилитации предшествовал длившийся почти два года закулисный процесс».

В воспоминаниях Юрия Ларина мы находим один короткий эпизод, как раз сопряженный с тем «закулисным процессом». Деятельное участие в нем принимал писатель Юрий Карякин, давний знакомец Ларина, работавший тогда в Институте международного рабочего движения Академии наук СССР.

В 1986 году он, встретив как-то мою первую жену Ингу (она вскоре умерла от рака), прямо потребовал от нее: «Почему Юра ко мне не заходит? Мне нужны все ходатайства и материалы по делу о реабилитации Бухарина. Мой друг Анатолий Черняев стал помощником Горбачева. Все можно передать ему прямо и покончить с партийно-чиновничьей волокитой». Мы так и сделали.

На практике, разумеется, имела место отнюдь не одноходовая комбинация, а целая эпопея. Как и в случае с хрущевской «оттепелью», политика объявленной перестройки наталкивалась на серьезные аппаратные препоны – в том числе в части пересмотра истории. Вроде бы теперешний генеральный секретарь ЦК КПСС уже и принял для себя решение об оправдании репрессированных участников «правой оппозиции», но столкнулся с неприятием своего настроя у части партийного руководства. Марк Юнге пишет:

Затяжку официальной гражданской реабилитации Бухарина почти на год Горбачев объяснял в своих мемуарах большим сопротивлением в Политбюро. Например, еще летом 1987 г. Б. Ельцин считал реабилитацию преждевременной.

Тем не менее такое решение было в итоге «продавлено» и получило внушительный резонанс.

Через несколько недель после выступления главы партии в прессе начала вздыматься волна публикаций, посвященных судьбе Бухарина. В декабре, например, популярнейший в ту пору журнал «Огонек» на шести полосах поместил обстоятельное, хотя и изрядно отредактированное интервью с Анной Михайловной – первое в ее жизни. Надежда Фадеева вспоминает:

После того, как Горбачев упомянул Бухарина в своей речи, в наш дом началось просто паломничество! И, как я говорю, перестройка началась в нашем доме.