Юрий Ларин. Живопись предельных состояний

Выражение «все началось» подразумевало, вероятно, еще и какие-то эмоциональные нюансы, которые буквально только что были малозначительны, а теперь оказались почему-то важны. Ольга Арсеньевна делится, например, воспоминанием о таком эпизоде:

Мы как-то переговаривались с моей коллегой, которая занималась с ним лечебной физкультурой, и она говорила: «Ой, Оленька, какой же он потрясающий! Когда он приходит, у меня просто сердце тает. Вы обратили внимание: он ведь всегда в чистых рубашечках приходит, весь очень аккуратный». Для наших пациентов это действительно большая редкость. Я так и не поняла, каким образом он этого достигал; похоже, его мама и сестра Надя не принимали в этом участия.

Скорее всего, слово «роман» никто из них двоих тогда не произносил – ни вслух, ни про себя даже. Хотя какими иными словами воспользовались бы они сами, сложись подобные отношения между другими людьми, некими условными их знакомыми?

Я захаживала в мастерскую, заодно давала Мише Якушину психотерапевтические советы по поводу его сына. И разговаривала с Юрием Николаевичем за жизнь, он провожал меня до метро. На нынешней Тверской, до площади Маяковского, в одном из домов была «Котлетная», и он мне говорил, что когда идет ко мне на сеансы, обычно заходит в эту «Котлетную», там потрясающе кормят, просто фантастически. И как-то мы с ним зашли туда, он угостил меня котлетами с макаронами и с подливкой. В общем, обычная столовка. Я заплатила за себя сама.

Как раз в то время настал момент, когда у Ольги Максаковой появилась возможность сопоставить собственные, можно сказать, спонтанные впечатления от живописи Ларина с мнением рафинированной публики: «Он позвал меня на свою выставку, сам принес приглашение».

* * *

В конце 1988 года тема долгожданной персональной выставки – по-настоящему персональной, без компаньонов, – начала обретать явственные очертания. Уже и площадка для нее была намечена – выставочный зал Московского союза художников на Кузнецком мосту. Нет, не тот обширный зал в доме под номером 11, где располагался когда-то торговый пассаж Сан-Галли, потом легендарные артистические кафе «Питтореск» и «Красный петух», а еще позже – Дом художника, управляемый МОСХом. Неподалеку от него, ближе к Лубянке, имелось и другое «мосховское» пространство – на Кузнецком, 20, в ту пору занимавшее два этажа (нижний потом, в 1990‐е, ушел в чужие руки, второй остался в прежнем статусе). Зал не помпезный, хотя вполне престижный, в самом центре города, – и Ларин с воодушевлением готовился показать там свою ретроспективу: она уже стояла в плане.

И тут в один из дней в квартире раздался телефонный звонок, на проводе был Таир Теймурович Салахов – заслуженный живописец, академик и лауреат, первый секретарь правления Союза художников СССР. Он предложил Юрию Николаевичу другой вариант: устроить персональную выставку в Центральном доме художника. И не когда-нибудь потом, когда графики утрясутся, а совсем скоро, в феврале наступающего 1989-го. Выставка предполагалась большая, обстоятельная, с каталогом, – причем, по тогдашнему обычаю, без всяких финансовых затрат со стороны экспонента.

Теперь уже не существует того «вокзала искусств», как принято было величать ЦДХ в поздравительных речах и официальных публикациях. Весной 2019 года, после ряда юридических процедур, включавших упразднение Международной конфедерации союзов художников (МКСХ) – правопреемницы Союза художников СССР, эту часть здания на Крымском валу присоединили к Третьяковской галерее, ставшей здесь полновластной хозяйкой. Прежние арендаторы-галеристы съехали, регулярные проекты вроде «Антикварного салона» сменили локацию. Прощание с «вокзалом искусств» было окрашено ностальгической грустью, хотя звучали и мнения, что перекос в сторону «вокзала», возникший в постперестроечные годы, так потом и не компенсировался в полной мере торжеством искусств.