Юрий Ларин. Живопись предельных состояний

Это был апофеоз, огромный праздник. Выставка имела грандиозный успех, проходила она в больших залах. Собрался весь тогдашний бомонд.

От того вернисажа сохранилось некоторое количество фотографий, из которых можно понять: разделить с Лариным триумф пришли друзья и родные, их было немало – и все охотно позировали для коллективных снимков вместе с виновником торжества. Однако людей вокруг обнаруживается гораздо больше, чем тех, кто уже упоминался в нашей книге или хотя бы подразумевался, оставаясь неназванным, – просто как представитель тех кругов, не очень-то широких, о которых шла речь. В залах же ЦДХ наблюдалось подлинное столпотворение. Как бы само собой, вне зависимости от воли автора, это событие претендовало на статус модного и почти «великосветского».

На вернисаже было огромное количество народа, просто немыслимое, – рассказывает Ольга Арсеньевна. – Почти все они тогда были для меня анонимы. Про кого-то можно было лишь догадываться, что это какие-то знаковые фигуры в той среде. Когда я там увидела Юрия Николаевича, у меня возникла ассоциация с Мандельштамом: если бы Мандельштам был официально признан, то первое его выступление сделало бы его именно таким. Юра буквально порхал – с неходящей ногой, плохо работающей рукой. Это был победительный Юрий Николаевич.

Любопытно, что у Ольги Яблонской, тоже очевидицы того оживленного раута, возникло несколько иное впечатление от реакций Ларина на происходившее:

Тогда мы с ним познакомились только шапочно. Вокруг него была толпа, меня ему представили, но не уверена, что Юрий Николаевич в тот момент меня как-то идентифицировал. Он был абсолютно не публичным человеком, и эта толпа, как мне показалось, привела его в некоторую растерянность: он не очень понимал, что делать с фейерверком многолюдного к себе внимания.

Если поразмыслить, впрочем, то можно прийти к выводу, что оба эти описания лишь фиксируют разные грани одного и того же душевного состояния.

Сразу за праздником последовали будни, однако это были насыщенные, важные и полезные для Ларина дни и недели. Так ведь и принято в художественном мире: автор на своей выставке работает всегда – на вернисаже в одном формате, приподнято-возбужденном, ну а затем – в более рутинном, но подчас и более плодотворном, осмысленном. Появляется время для встреч и договоренностей; случайные знакомства перерастают во взаимовыгодные; поклонники получают развернутые комментарии автора, а журналисты берут обстоятельные, уже не двухминутные интервью. Все это при условии, конечно, что выставка востребована и «раскручена». У Ларина тогда, в 1989‐м, складывалось именно так.

Я познакомилась чуть позже буквально со всеми женщинами, которые «сторожили» эту выставку, – говорит Ольга Максакова. – Юрий Николаевич проводил там очень много времени, и они его подкармливали, поили чаем и вообще относились к нему с обожанием.

Регулярные авторские «дежурства» не оборачивались, разумеется, унылой повинностью: в окружении своих работ художник чувствовал себя счастливым и свободным, да и посетители оказывались один другого интереснее. Среди них была, в частности, и Наталья Козырева, которая заведует сейчас отделом рисунка Государственного Русского музея, а в 1989 году работала там в отделе советской графики.

Наталья Михайловна вспоминает: