Иван Великий. Первый «Государь всея Руси»

Однажды придворный Андрея Большого сообщил своему князю, «яко хощеть князь великий» его «поимати». Шел 6996 год (1487/88). Позади была ликвидация Дмитровского удела, Ростовского и Ярославского княжеств, уделов Вологодского и Верейско-Белозерского, великого княжества Тверского… Позади были феодальный мятеж, его неудача, повинная и примирение на началах еще большей зависимости от старшего брата. Великая княгиня Мария Ярославна, инока Марфа, постоянная печальница за своих сыновей, особенно за Андрея, была уже в могиле. Андрей Васильевич, родившийся в углицком заточении родителей, хорошо понимал, к каким последствиям может привести гнев великого князя, теперь государя всея Руси. Понимал князь Андрей и то, что сам он безгрешен перед старшим братом. Много лет он боролся за права удельных князей, противопоставляя себя великому князю, и, хотя Иван Васильевич дважды мирился с ним и заключал «докончания», Андрей мог рассчитывать на его симпатию. Слова придворного встревожили его не на шутку. Первым побуждением было бежать в Литву по проверенной дороге русских князей, терявших уделы, но спасавших головы. Но, поразмыслив, князь Андрей Васильевич отверг этот вариант и решил объясниться со своим могущественным братом. За посредничестом он обратился к старейшему и авторитетнейшему боярину, князю Ивану Юрьевичу Патрикееву. Иван Юрьевич приходился двоюродным братом и государю всея Руси, и князю Андрею – это его мать Анна была родной сестрой Василия Темного. Но родственные связи и семейные воспоминания не играли решающей роли при московском дворе. Больше всего ценилась служба. А тридцатилетняя служба князя Патрикеева казалась безупречной. Тем не менее он «отречеся» от деликатной миссии посредничества между своими двоюродными братьями. Тогда князь Андрей решился поговорить со старшим братом сам.

По сообщению летописца, произошла эффектная сцена. Великий князь клялся «и небом и землею, и Богом сильным, творцом всея твари», что и в мыслях у него не было «поймать» брата. Необычная по форме клятва отдает церковным «вольнодумством» и подтверждает подозрения в близости главы Русского государства к «ереси» (если считать «ересью» всякое отступление от трафаретов, выработанных Средневековьем на все случаи жизни). Но важнее другое – был ли искренним Иван Васильевич? Клятва – дело серьезное и опасное для души, но ведь он не поцеловал креста…

Вряд ли он симпатизировал князю Андрею. Перед ним был враг, носитель ненавистной удельной традиции, враг, поставивший Русское государство в труднейшее положение в годину смертельной опасности. И его отец имел дело с братьями (правда, двоюродными), и они клялись друг другу в верности и даже целовали крест. Иван Васильевич помнил страшную сцену в Троицком монастыре, клятвопреступление Шемяки и Ивана Можайского, позор и унижение слепого отца… Да, он сломил удельных князей. В новом Русском государстве нет места их амбициям, их борьбе за власть, грызне за уделы. Государством он правит не с братьями, а с подобранными им самим советниками, самыми преданными, самыми мудрыми. Андрей и Борис сидят в своих уделах, в своих игрушечных княжествах – и только. Пусть ходят в походы со «своими» полками, но под знаменами всей Руси. Но можно ли им доверять?

Так или иначе, князь Андрей ушел от брата успокоенным. А великий князь учинил следствие и узнал, что виновник тревоги – сын боярский Мунт Татищев. Это он «сплоха пришед, пошутил» насчет «поимания» углицкого князя. Иван Васильевич тоже оценил шутку Мунта – он «хоте ему язык вырезати», и только по печалованию митрополита (тогда был еще жив строптивый Терентий) ограничился «торговой казнью» (битье кнутом на торгу)[210].

«Шутка» Мунта бросает зловещую тень на судьбу углицкого князя. В то же время она приоткрывает завесу над жизнью людей той эпохи. Как безысходно быть удельным князем! Какое грозное расстояние отделяет его теперь от старшего брата, какое нужно иметь мужество, чтобы не бежать в Литву, как какой-нибудь Шемячич или жалкий Михаил Тверской…

Прошло три года. Шел май 1491 года. Государь всея Руси получил известие, что ордынские «цари», сыновья Ахмата, идут «с силою» на Менгли-Гирея Крымского. Развалившаяся Орда со своими «царями» была уже не опасна. Но Менгли-Гирей мог быть союзником против короля, борьба с которым как раз разгоралась. В силу русско-крымского договора, заключенного еще князем Иваном Звенцом Звенигородским в канун нашествия Ахмата, крымскому хану нужно было помочь.

Начался поход русских войск через Дикое Поле «под Орду». Во главе с князьями Петром Никитичем (еще недавно он служил Андрею Большому) и Иваном Михайловичем Оболенскими пошли дети боярские двора великого князя. Пошли и татарские вассалы – «царевич» Сатылган со своими уланами и князьями. Казанский хан Мохаммед-Эмин получил распоряжение послать своих воевод. Такое же распоряжение было дано и удельным князьям Андрею и Борису. «И князь Борис воеводу своего послал с великого князя воеводами». А вот князь Андрей «воеводы и силы своея не послал…».