Из дальних лет. Воспоминания. Том первый

Только что мы прочитали начало разговора между Эдуардом, Шарлоттой и архитектором о химическом сродстве, как в гостиную вошла Луиза Ивановна. Она объявила нам, что Иван Алексеевич сбирается ехать с нами во французский театр и уже отправил Егора Ивановича взять ложу в бельэтаже, поближе к сцене. Я этому очень обрадовалась, а Саша, не отнимая глаз от книги, сказал тоном пренебрежения:

— Какая это там идет пьеса такая, что и папенька сбирается ее смотреть?

— А вот, если желаешь знать, — отвечала Луиза Ивановна, — прогуляйся наверх, там у папеньки лежат газеты, ты и посмотри.

— Благодарю покорно, — сказал Саша, — уж пусть лучше мне это будет сюрпризом. Не понимаю, — продолжал он с недовольным видом, — что за охота разъезжать по театрам в такой холод. Папенька круглый год сидит безвыходно в жарких комнатах, в теплом халате, в валенках, — и вдруг, откуда рысь взялась, не боится ночью ехать в театр и на морозе ждать экипажа. Удивляюсь! и кто это натравил его на театр. Ложи в маленьком театре тесные, нас толпа — духота будет страшная.

— Да ты не езди, сделай милость, — возразила Луиза Ивановна на ворчанье Саши, — плакать не будут. Обойдутся без твоего драгоценного присутствия. — И, оборотясь ко мне, продолжала: — Утром был у нас сенатор, хвалил французскую труппу и пьесу, которую сегодня дают. Он советовал свозить нас посмотреть ее. А вашей милости, — сказала она Саше, — сенатор возьмет кресло рядом с собою.

Это примирило Сашу с поездкой в театр.

Когда Луиза Ивановна ушла в свою комнату, Саша принял строгий вид, какой обыкновенно принимал, готовясь сделать мне поучение или отдать приказ, и сказал:

— Нарадовались поездке в театр — и довольно. Теперь уделите внимание Гете.

Всеобщее баловство, на все руки развиваемое самолюбие и эгоизм, постоянные примеры капризов и деспотизма не бесследно прошли для Саши. Они заронили в его душу зерно, которое дало рост и, едва ли сознаваемые им самим, временами проявлялись сквозь все его хорошие свойства и необыкновенный ум и в жизни его были виною значительных ошибок.

— Мы остановились на том, — сказал Саша, принимаясь за книгу, — что в природе есть тела родственные и тела чуждые друг другу.

И стал читать.

«— Вызвавши нас на разговор, ты так легко не отделаешься, — сказал Эдуард. — В этом явлении сложные случаи интереснее всего, по ним изучаются степени родства, более или менее близкие, отдаленные, крепкие. Но всего любопытнее их разъединение.

— Неужели это печальное слово, которое, к сожалению, слишком часто слышится в обществе, явилось и в естественных науках? — заметила Шарлотта.

— Конечно, — ответил Эдуард. — В прежние времена слово Scheidekünstler[86] было почетный титул, которым определяли химиков.

— Хорошо, что его уничтожили, — возразила Шарлотта, — соединять — великая наука, великая заслуга. Einungskünstler[87] будет всегда, везде желанным гостем. Так как вы теперь на ходу, то представьте мне два таких случая.

— Если вы этого желаете, — сказал архитектор, — вот вам пример: то, что мы называем известковым камнем, есть, в более или менее чистом виде, известковая земля, тесно соединенная с нежной кислотой, которая нам известна в воздухообразной форме. Едва только известковый камень придет в соприкосновение с разжиженной серной кислотой, как тотчас с нею соединится, и оба вместе являются гипсом. А нежная, воздушная кислота отлетит прочь. Тут было разъединение и новое соединение. Видя такие явления, химики считали себя вправе определить их словами: выбор (Wahl) и выбор по сродству (Wahlverwandtschaft), — и действительно, предпочтение одного тела другому делается как будто по выбору.

— Извините меня, — сказала Шарлотта, — в этом я вижу не выбор, а естественную необходимость, и то едва ли; легко быть может, что все это дело случайности. Когда речь идет о ваших телах природы, мне все кажется, что выбор одного тела другим находится в руках химиков. Раз соединены — и бог с ними. Жаль только нежную, воздушную кислоту, которая снова должна блуждать в бесконечном пространстве.

— От нее зависит, — заметил архитектор, — соединиться с водой и явиться в образе минерального, целебного источника.

— Хорошо говорить гипсу, — возразила Шарлотта, — он готов, он тело, он насыщен, а бедному изгнаннику придется, может, много перестрадать прежде, нежели он достигнет нового соединения.

— Если я не ошибаюсь, — сказал Эдуард, улыбаясь, — у тебя за этими словами таится задняя мысль. Признайся. Ты представляешь себе меня известью; архитектора — серной кислотой, которая насыщает меня; я превращаюсь в гипс и лишаюсь твоего милого присутствия.

— Если совесть заставляет тебя делать такое предположение, то нечего и объясняться, — отвечала Шарлотта. — Сравнения милы, они нравятся, ими любят играть; но человек на столько градусов выше элементов, что, роскошно наделивши эти явления красивыми названиями — „Wahl“ и „Wahlverwandtschaft“, хорошо сделает, если обратится к себе и подумает об истинном значении этих слов…»