Из дальних лет. Воспоминания. Том первый

Никогда ни разногласия, ни спора не было между ними, и при всем этом их характеры были совершенно не сходны, даже противоположны. Ник — флегматический по сложению, без энергии по наружности, но глубоко чувствующий в душе, нежно-чувствительный, поэтический, вечно был задумчив, говорил мало, двигался еще меньше; от тех мест, от которых Саша приходил в шумный восторг, он молча отирал слезы. Впоследствии один очень умный человек, странно выражавшийся, сказал про них: «Герцен — это вечно деятельный европеец, живущий экспансивной жизнию; он принимает идеи, чтобы, уяснив, развив их, разбрасывать. Огарев — это квиетическая Азия, в душе которой почила глубокая мысль, еще не ясная ей самой». Много истины под кудрявой фразой Морошкина^{18}. И так они, видимо, разнились характерами. Высшее тождество душ равняло их. Противоположности в характере еще больше сближали. Они только вместе выражали полное. Ника — фантазия, глубокое чувство религиозности и поэзия; Саши — мысль, деятельность и практичность. Разделите их, и каждый потеряет долю души, существенную и необходимую.

Ник, услыхавши, что мы едем в деревню, принес к нам «Philosophische Briefe» Шиллера и предложил Саше читать их вместе. Слезы навертывались у него на глаза, когда он читал первое письмо Юлия к Рафаилу. В ответ на это письмо Саша схватил том сочинений Карамзина и взволнованным голосом прочитал: «Нет Агатона! нет моего друга!» Они понимали, что каждый говорит эти слова сам от себя, но боялись высказаться (как неопытные любовники, которые отмечают друг другу места в романах. Посылая Саше идиллии Гесснера, Ник на записке подписался: «Ваш друг ли — еще не знаю»); Ник первый стал говорить ты. С этого времени дружба их росла и крепла. Ник часто стал бывать у нас. Утрами рано они ходили вместе гулять. Саша ждал Ника у раскрытого окна в своей комнате. Если же он еще спал, Ник будил его, бросая в его окно камешки. У них были избранные места прогулок: поля за Дорогомиловской заставой и Воробьевы горы.

Не будь Зонненберга, этого комического лица, которое впоследствии сделалось неразрывным с домом Яковлевых, Саша едва ли бы сблизился с Ником. Едва ли бы пришлось им сидеть вместе в Сашиной комнате старого дома и заступать один другому в жизнь.

Спустя несколько лет Ник посетил этот уже оставленный дом и вот как поэтически помянул он его:

Старый дом, старый друг! посетил яНаконец в запустенье тебя,И былое опять воскресил я,И печально смотрел на тебяДвор лежал предо мной неметеныйДа колодец валился гнилой,И в саду не шумел лист зеленый,Желтый, тлел он на почве сырой.Дом стоял обветшалый уныло,Штукатурка обилась кругом,Туча серая сверху ходилаИ все плакала, глядя на дом.Я вошел… Те же комнаты были,Здесь ворчал недовольный старик,Мы беседы его не любили,Нас страшил его черствый язык.Вот и комнатка — с другом, бывало,Здесь мы жили умом и душой,Много дум золотых возникалоВ этой комнатке прежней порой.В нее звездочка тихо светила,В ней остались слова на стенах,Их в то время рука начертила,Когда юность кипела в душах.В этой комнатке счастье былое!Дружба светлая выросла там,А теперь запустенье глухое,Паутины висят по углам,И мне страшно вдруг стало! дрожал я,На кладбище я будто стоял,И родных мертвецов вызывал я,Но из мертвых никто не восстал^{19}.

Глава 17. Васильевское

…сердце бьется

При имени твоем; пустынное село,

И ясной думою внезапно расцвело.

Ростопчина^{1}.

Это было в мае 1829 года. Погода стояла великолепная. Деревья распускались, траву осыпали золотистые цветы цикории.

Точно ли мы скоро едем в Васильевское? еще поедем ли? Вопрос этот тревожно занимал нас. Мы робко верили, робко надеялись.

Иван Алексеевич каждый год говорил, что уедет рано, и иногда уезжал только в июле. А иной раз так опаздывал, что и вовсе не уезжал. Каждую зиму он писал в деревню приказы, чтобы протапливали и готовили дом, но все это делалось больше для того, чтобы староста и земский, опасаясь барского приезда, были внимательнее к хозяйству.

Нам страстно хотелось в деревню.