Из дальних лет. Воспоминания. Том первый

Когда пришли из деревни подводы и загромоздили полдвора, мы с восторгом смотрели на них на крестьян, хлопотавших около лошадей, и на лошадей, как они, фыркая, ели сено.

В доме поднялась страшная суета. Прислуга начала таскать барские вещи, свои пожитки и укладываться на воза. Все были раздражены, ссорились за более удобные места на подводах для своих мешков, подушек, коробков. Камердинер Ивана Алексеевича был расстроен до того, что рвал на себе волосы с досады и со всеми бранился; как что он ни положит, все ему кажется не так да не этак, выкидает и перебросает. Те из прислуги, которые отправлялись с подводами, ходили одетые и подпоясанные по-дорожному, улаживали себе на подводах помещения и прощались с остававшимися в Москве..

Когда подводы, нагруженные гора горой, съехали со двора, все стихло и опустело. Все были утомлены до того, что, убравши валявшиеся по комнатам клочки сена, солому, веревки, оставшиеся от укладки, разошлись отдыхать. Даже Макбет, высунувши язык, растянулся на заднем крыльце с видом такого изнеможения, как будто и он участвовал во всеобщей суете и отправлял подводы.

В одних курах появилось больше прежнего хлопотливости; они суетились по двору, торопясь друг перед другом подбирать остатки овса и кое-где просыпавшуюся крупу.

День стоял жаркий, на небе ни облачка.

Саша спустился сверху по лестнице и, оставаясь на предпоследней ступеньке, позвал меня.

Я подошла к нему.

— Какая тоска и пустота во всем доме, — сказал он, держась за поручья лестницы, — точно все вымерли; в довершение этого удовольствия — наверху духота невыносимая, папенька не позволяет открыть ни одного окна — боится простудиться в двадцать градусов жары. Погода прелестная, непростительно оставаться в комнатах. Пойдемте в палисадник.

— Пойдем, — отвечала я, — подожди меня, я сейчас приду, только возьму зонтик.

— На что это зонтик, три шага от дома — не бойтесь, не загорите.

— Я думала, мы будем ходить по палисаднику, — там тени мало, а солнце так и палит.

— Прогуливаться мы не будем, а пройдем прямо в беседку и станем читать. Вы что хотите?

— Мне все равно, бери что тебе нравится.

— Если так — я возьму «Philosophische Briefe» Шиллера. Они подходят к настроению моего духа.

Палисадник, в который мы пошли, начинался от самого дома. Решетка, густо опушенная подстриженной акацией, отделяла его от двора. Среди палисадника было несколько клумб с цветами и с десяток кустов сирени, жимолости и бузины, среди которых стояла беседка. Но что же это была за беседка?

Это было что-то вроде комнаты без окон, выстроенной из соснового теса, местами расщелившегося. Сквозь расщелины тонкими нитями пробирались солнечные лучи и наполняли беседку золотисто-туманным полусветом; когда мы, входя в беседку, растворили настежь дверь, солнце хлынуло через всю комнату широким потоком и ярко осветило ее. Мы поместились подле низенького столика, на широкой деревянной лавке, стоявшей вдоль всей внутренней стены.

Саша положил на столик книгу и, приготовляясь читать, сказал:

— Я чрезвычайно люблю эти письма. В них так много чувства, широких идей, понимания молодой души.

— Ты любишь их потому, — заметила я, — что этими письмами объяснялся с Ником в своих чувствах.

— Быть может, и потому. Мне надобен был друг — юноша, в объятиях которого мне было бы вольно, с которым я мог бы рука об руку идти в жизнь. На требование души моей он и явился таким, как я мечтал его, каким представил его в этих письмах Шиллер. Мы сблизились… как — и сам не знаю, — сблизились и навсегда.

Помолчавши немного, он вздохнул, сказал несколько театрально: «Поза, Поза! Где ты?»^{2} — и стал читать первое письмо Юлия к Рафаилу:

«Ты уехал, Рафаил, и природа утратила свою прелесть. Желтые листья валятся с дерев, мгла осеннего тумана, как гробовой покров, лежит на умершей природе; одиноко блуждаю я по задумчивым окрестностям, громко зову моего Рафаила, и больно мне, что мой Рафаил мне не отвечает. Здесь в первый раз мы разъяснили основные духовные начала и Юлий открыл свое близкое родство с Рафаилом…»^{3}

Саша остановился и пристально посмотрел на меня.

У меня навертывались на глазах слезы, мне казалось, что от меня что-то отнимают.

До этого времени у Саши не было ни друга, ни товарища, кроме меня, и у меня никого, кроме его; видя, какой страстный характер принимает его дружба к Нику, я его к Нику ревновала.

Сделал ли Саша вид, что не замечает происходившего во мне, или действительно не замечал, только он письма Юлия продолжать не стал; облокотись на столик, он медленно перевертывал листок за листком в книге, — миновал мыслящие существа и идеи и остановился на любви.