Из дальних лет. Воспоминания. Том третий

Так как Александр Иванович Герцен, несмотря на ошибки свои, был русский, любил Россию, писал и работал для русского общества, то как он сам, так и труд его и все, что касается его жизни и трудов, не лишено для России интереса и известного значения.

.

Из главы 6. Болезнь и кончина Александра Ивановича Герцена<a l:href="#n_88" type="note">[88]</a>

«21 января 1870 года, в Париже.

1870 года января 17^{1}, в пятницу, во время завтрака доложили Герцену, что приехал Иван Сергеевич Тургенев. Почему-то Герцену это показалось неприятно и, как кажется, именно потому, что во время завтрака. Наталья Алексеевна Огарева поняла это и сказала, что пойдет примет его, а потом и приведет к нему. Тургенев был очень весел и мил — Герцен оживился. Затем все перешли в салон, куда пришел и Евгений Иванович Рагозин. Вскоре Герцен вызвал Тургенева в свою комнату, где, поговоривши с ним несколько минут, рассказал ему о статье, вышедшей против него в „Голосе“^{2}. Тургенев шутил и говорил, что Краевский возвратил ему его перевод, потому что нашел не довольно дурно сделанным. Они смеялись. Уходя, Тургенев спросил Герцена:

— Ты бываешь дома по вечерам?

— Всегда.

— Ну, так завтра вечером я приду к тебе.

Перед обедом все разошлись, а Герцен вместе с Натальей Алексеевной вышел на улицу, чтоб пройтиться, она должна была зайти проститься с Рагозиными. Это было в последний раз. Герцен желал, чтоб она съездила и к Левицким, и сказал:

— Возьми карету и поезжай. Это будет скорее. Она пошла пешком и действительно потеряла много времени, — засиделась у Рагозиных и домой вернулась только к обеду. Первый вопрос Герцена был:

— Была ли ты у Левицких?

— Не успела. Завтра непременно поеду.

После обеда Герцен опять вышел на улицу, сказав, что ему хочется походить. Оленька[89] легла отдохнуть на диван и, когда отец вышел, сказала серьезно-комичным тоном:

— Je ne veux pas que mon père sorte tous les soirs, qu'il s'habitue à courrir les rues[90].

Наталья Алексеевна улыбнулась и ответила:

— Не бойся за него, Ольга, он только почитает газет в кафе.

Все разошлись по своим комнатам. Герцен возвратился домой около десяти часов с половиною.

— Все наши уже разошлись, — сказал он Наталье Алексеевне, только что возвратившейся домой от Левицких, — а мне что-то не хорошо, все колет бок, я для того и прошелся, чтоб расходиться, да не помогла. Пора ложиться спать.

Герцен и прежде нередко жаловался, что у него болит бок, но это никого не тревожило. Когда он лег в постель, с ним начался сильный озноб.

— Дай мне немного коньяку, — сказал он Наталье Алексеевне.

Она подала. Он выпил и сказал, что озноб стал проходить.

— Теперь хотелось бы покурить, — сказал он, — но так дрожу, что не могу набить трубки.

— А я разве не сумею? — сказала Наталья Алексеевна.

Она взяла трубку, вычистила ее, продула, набила, даже закурила сама и подала ему. Он остался очень доволен и попросил ее идти спать.

Ночью Наталья Алексеевна слышала, что он стонет и ворочается. Она беспрестанно вставала, подходила к его двери, а иногда входила в его комнату. Увидавши ее, он жаловался, что не может спать, бок сильно болит и ноги ломит нестерпимо. Они положили горчичники против больного места, и боль в боку стала уменьшаться. Потом приложили горчичники к одной ноге, но к другой он ни за что не согласился. Затем начался у него сильный жар и бред. Он то говорил громко, то стонал. Встревоженная его положением, Наталья Алексеевна едва могла дождаться утра. Как только стало рассветать, она зашла к Ольге и попросила ее немедленно отнести телеграмму к Шарко. Шарко должен был приехать к ним в пять часов вечера, но, видя положение больного, Наталья Алексеевна боялась так долго ждать. Шарко приехал в одиннадцать часов утра. Герцен ему чрезвычайно обрадовался и рассказал все, что чувствен вал. Шарко попросил Наталью Алексеевну подержать больному руки, а сам стал выслушивать ему грудь.

— До сих пор ничего не слышно, — сказал Шарко. — Впрочем, в первые дни болезни оскультация вообще мало дает. Надобно тотчас же поставить ему вантузы[91], — сказал доктор, — и давать прописанный мною сироп, я заеду опять вечером.

Александру Ивановичу поставили банки, как велел Шарко, а вечером он опять приехал. Между прочим, доктору рассказали о старой болезни Герцена, но Шарко перебил рассказ, сказавши:

— Да у меня у самого диабета. Это мы будем лечить после.

Однако попросил приготовить ему стклянку для анализа.

С этого дня постоянно брал по две стклянки в день.

На другое утро Шарко опять выслушивал грудь больного и сказал:

— Надобно опять ставить вам вантузы. У вас воспаление в левом легком, но это неважно, воспалено самое маленькое место.

Наталье Алексеевне было очень больно, что он сказал это при Герцене. Она помнила, что Александр говорил всегда:

— Я умру или параличом или воспалением легких» Все изумились неосторожности Шарко.

С этого дня Александр каждый раз спрашивал Шарко:

— Est-ce que l'inflamation s'étend?[92]

Шарко отвечал:

— Нисколько.