Из дальних лет. Воспоминания. Том второй

Наташа долго поправлялась. Любовь к двум Александрам и их любовь к ней лечили ее душевные раны. Брок продолжал посещать ее и, между прочим, сказал ей, что он не отвечает за ее жизнь, если у нее опять будет ребенок. Мало-помалу Наташа стала забывать слова Брока и вспомнила только тогда, как почувствовала, что опять будет матерью. Она доверила слышанное от Брока Н. X. Кетчеру, возвратившемуся из Петербурга^{30}. Н. X. возмутился такой неосторожностию врача, передал это Александру. Александр взбесился и на Брока и на Армфельд, его рекомендовавшую. Вопрос был, как помочь, как разуверить Наташу. Организм ее был до того потрясен, что неосторожное слово, крик заставляли ее меняться в лице, иногда плакать навзрыд. Кетчер посоветовал пригласить А. А. Альфонского — умного, опытного врача. Альфонский начал ездить под предлогом для маленького Саши, и всех расположил к себе своим обращением. Александр встречал его как спасителя жизни, Саша бежал навстречу, Наташа становилась спокойнее при нем. Альфонский сумел вызвать Наташу на откровенность и разразился саркастическим смехом над Предположением Брока. Жаль, сказал он, что я не знал вас прежде, многого бы не случилось.

— Неужели мой ребенок был бы жив?

— Ну нет, я не бог. Ваша впечатлительная натура слишком потрясена. Счастье, что ответственность пала на детей. Вы спасены.

— Вы жестоко судите, доктор, — возразила Наташа, — я не хотела бы, чтобы мои бедные дети искупали мне жизнь,

— Вот как, — сказал Альфонский, — а я думал, что вы любите и жалеете больше вашего сына и мужа: вы им необходимы как воздух.

— Ах! — сказала Наташа. — Я и за них боюсь; отчего судьбе не вырвать у меня и их!

Несмотря на то что Альфонскому удалось несколько успокоить Наташу, вот что она однажды писала мне:

«Мое сердце наболело, каждое прикосновение к нему чувствительно, бывают минуты, что я спокойнее, бывают и такие, что я не знаю, что с собой делать. Безответная нелепость, отнявшая у меня троих детей, пугает меня. Смотрю на Сашу и думаю то же. То мне кажется — у меня чахотка; то думаю, что сама умру скоро… все это так нелепо, так несвязно и так странно, страшно!!! Если бы мне можно было наплакаться досыта, а этого решительно нельзя. Бедный Александр, при нем у меня навертываются слезы, я их глотаю — это тяжело. Временами такое состояние проходит, временами и им будто весело, как будто наслаждаются жизнью… Не отвечай мне на это письмо ни слова, как показать Александру».

Из этого письма можно видеть, в каком состоянии духа находилась тогда Наташа. Такое состояние Наташи тяжело действовало на Александра. Когда она бывала расстроена или нездорова, Александр становился невыносимо беспокоен. Начинал приставать к ней — что с нею? что она чувствует? — уговаривал лечь, лечиться, принять того или другого, послать за доктором, спрашивал, что она не говорит, лучше ли ей, терялся до того, что не находил себе места, кончал тем, что у него разбаливалась голова и Наташе приходилось забывать свое нездоровье и ухаживать за ним. Волнение, испуг, приставанье Александра делали то, что Наташа часто скрывала от него, если чувствовала себя нездоровой, и это много мешало ей поправиться.

Чем ближе становилась развязка, тем страшнее было за Наташу. Она нет-нет да и заговорит: «Ну, если четвертый… а там еще… лучше умереть», — и начинала рыдать.

В одно утро я получила записку от Александра: «У Наташи родился сын — Николай[97], мать и дитя здоровы».

Новорожденного крестили Грановский и мать Александра.

Глава 40. Утраты 1840–1842

Дума мрачная проснулась

В грустном сердце, — я душой

На былое оглянулась,

Вдаль смотрю и — предо мной

Жизни повесть развернулась

Тучей мрачной, громовой.

Р.^{1}.

В туманную, сырую осень 1840 года мы с Вадимом и двумя нашими детьми отправились в Корчеву повидаться с родными. Там поместились в покинутом доме моего отца, и когда устроились, Вадим уехал в Петербург, откуда, через несколько дней, писал мне:^{2}