Из дальних лет. Воспоминания. Том второй

В феврале 1842 года мужа моего, Николая Астракова, не стало. Несчастие мое вызвало такое родное участие, которое навсегда оставило в душе отрадную память. Александр и Наташа писали мне, просили беречь себя для их дружбы, учили твердости своими несчастиями. Отраднее всего было слышать, как они все горевали об утрате Николая, с какой любовью и уважением вспоминали о нем. Александр даже удивлял меня своими серьезными, полными участия письмами, до того, что я почувствовала к нему симпатию, которая до тех пор была как бы парализована его холодностию ко мне, проистекавшею, как мне казалось, из его самолюбия, которому я никогда не потворствовала. Кроме нравственного сочувствия, Александр, а также и Сатин, помогли мне выпутаться из долга. На похороны моего мужа мы заняли, на срок, довольно значительную сумму у М. П. Погодина.

На следующее лето, по приезде в Москву из Новгорода, — сказано в записках Т. А. Астраковой, — Александр с семейством отправился в подмосковное имение своего отца, село Покровское, доставшееся ему после смерти брата его, сенатора Льва Алексеевича Яковлева, умершего скоропостижно в исходе тридцатых годов. Они пригласили к себе меня вместе с братом моего мужа, Сергеем Ивановичем^{25}. Выезжая из Москвы, мы не догадались захватить с собой кое-какой провизии. Наташа, увидя нас; совсем растерялась, говорила, что не знает, чем нас кормить, что они сегодня отправляют за хлебом и мясом, а привезут только завтра. Так как есть всем очень хотелось, то общим советом решено было сварить суп из грибов, сделать соус из грибов, зажарить грибы в сметане, затем гречневая каша — и остались все довольны. Ночью гуляли по роще и видели светляков. На другой день один из крестьян пригласил нас к себе на чай. Мы отправились к нему. В чистой, новой горнице, с новыми лавками, на новом сосновом столе, накрытом красной скатертью, стояло угощение, вина, пиво и мед. Хозяин с низкими поклонами просил нас пить и есть. Мы с Наташей не могли отговориться от вина и прихлебнули из рюмок. Александр пил всего, брат мой не таил ничего; хозяин обиделся, насилу Александр успокоил его, сказавши: «Барин этот дал зарок не подносить рюмки ко рту, даже глядеть на рюмки боится». Долго мы смеялись этой выдумке. После чаю, в самый полдень, отправились мы домой, шумно и весело беседуя.

Когда мы уехали из Покровского, у Александра утонул в реке их человек, Матвей^{26}. Они очень любили его и дорожили им до того, что спускали слишком многое. Неожиданная смерть Матвея очень огорчила их, по моему же мнению, она случилась для него в самое время. Матвей вначале был человек честный, усердный и преданный, но, избалованный ими, чем далее, тем более стал, что называется, зазнаваться и начал не только что распоряжаться прислугою, но грубить и самим господам.

Несмотря на лето, проведенное в деревне, здоровье Наташи не поправилось. Она переехала в Москву по-прежнему слаба и болезненна. Чтобы спасти жизнь ожидаемого ребенка, Александр пригласил знаменитую акушерку Армфельд и доктора Брока. Несмотря ни на что, ребенок родился с нервными припадками, как и два предшествовавшие ему^{27}.

«Мне тотчас дали знать, — пишет Т. А. Астракова. — Я нашла Наташу в довольно хорошем состоянии. Ребенок лежал в другой комнате. Наташу утешали, что он здоров, но очень кричит, — поэтому и удалили его. Мне не понравилась ни Армфельд в своем бархатном платье, ни Брок, без толку суетившийся около больной. Когда они ушли, Наташа подозвала меня, пожала мне руку и сказала: „Чувствую — еще могила“, — и заплакала. Яне имела духа утешать ее, только проговорилась: „Видно, так надобно“. Когда я вошла к малютке Ване, с ним был припадок. Этот крошка страдал до того ужасно, что ночами мне долго слышался тот раздирающий душу крик и представлялось искаженное судорогами личико. Когда я возвратилась к Наташе, она спросила меня. „Видела ты его?“ — „Видела“. — „Он очень кричит? очень страдает? скажи правду“. — „Да, очень“. — „Не правда ли, лучше умереть?“ — „Конечно, лучше“. — „Видно, так надо, — сказала она, — пошли ко мне Александра, — что он? Скажи ему, что я на все готова, я знаю, он боится прийти ко мне, боится изменить себе; и зачем обманывать, тешить — смешно“, — сказавши это, она горько улыбнулась. „Быть может, Наташа, они и правы, — заметила я, — ты возмущаешься, а тебе это вредно“. — „Нет, — возразила она, — лучше знать правду, ждать неизбежного горя, чем вдруг узнать. Пошли же его ко мне, пошли“.

Я позвала Александра. Он был жалок, взволнован, то садился, то вставал, ходил туда и сюда, лицо его горело, в глазах светились слезы.

Когда я вошла, он бросился ко мне и спросил: „Видели?“ — „Видела“. — „Что она?“ — „Зовет к себе вас“. — „Как же идти, я не сумею скрыть“. — „И не надобно, лучше знать заранее, чем узнать вдруг. Такие сюрпризы убивают“. — „Да, это правда, но как сказать?“ — „Она все знает, ступайте к ней скорее“.