Из дальних лет. Воспоминания. Том второй

Первая лекция была посвящена изложению развития науки истории; г. Грановский остановился, кажется, на Фихте. Два частные замечания я сделал бы ему: он слишком скудно определил влияние Канта на историю и все еще по старой привычке слишком много приписывает Гердеру. Гердер был прекрасное явление в германской беллетристике, симпатический человек, открытый всем интересам искусства и науки, всему сочувствовавший и ничего не знавший основательно; окруженный толпою немецких педантов и цеховых ученых того времени, он мог сосредоточить на себе любовь современников и даже заставить их поверить в свое глубокомыслие, но он мыслил фантазией, он был поэт и дилетант в науке — и оттого не был двигателем. Что же касается до Канта, то дело совсем не в том, что он писал об истории, но какой он дал мощный толчок всему разумению человеческому; кантианизм отразился во всех сферах мысли — и во всех сделал переворот. История не могла быть изъята, и, действительно, Шиллер пошел от кантианизма — и развил его до своих «Писем об эстетическом воспитании человечества». А эта диссертация в письмах — колоссальный шаг в развитии идеи истории^{10}.

Но на сей раз довольно. Если что-нибудь не воспрепятствует, я доставлю вам общий обзор лекций и несколько частных замечаний. Надеюсь, что г. Грановский не подаст на меня в суд челобитную, как Шеллинг на Паулуса^{11}. Мы, русские, как-то не привыкли свою мысль, свсе слово считать товаром, личной собственностью. Грановский читает довольно тихо, орган его беден, но как богато искупается этот физический недостаток прекрасным языком, огнем, связующим его речь, полнотою мысли и полнотою любви, которые очевидны не только в словах, но и в самой благородной наружности доцента. В слабом голосе его есть нечто проникающее в душу, вызывающее внимание. В его речи много поэзии и ни малейшей изысканности, ничего для эффекта; на его задумчивом лице видна внутренняя добросовестная работа. Вот все, что я могу вам сообщить.

Рама, назначенная г. Грановским, обширна: он хочет прочесть историю средних веков до конца, то есть до того времени, как католицизм развился в Лютера, феодальная раздробленность в самодержавную централизацию, и Европа стала до того тесна вновь развивающемуся миру, что великий генуэзец отправился искать Новый Свет.

Прощайте! — жду известия о ваших университетских и литературных событиях. А-р.

В первой лекции Грановский изложил развитие науки истории. Во второй говорил о философии истории, защищая философию. Главный характер его чтений было развитие человечности, сочувствие всему живому, поэтическому — любовь к возникающему и отходящему.

Изложение его было смело, откровенно, язык благороден, речь, исполненная ясности и теплоты, порой восходила до вдохновения.

Публика увлекалась до восторга.

Когда Грановский пришел на следующую лекцию, толпа была так велика, что он с трудом пробирался до кафедры; когда он поравнялся с Александром, тот встал с своего места и, почтительно поклонившись ему, сказал: «Дальше пройти нельзя — все занято». Находившиеся вблизи засмеялись, Грановский, улыбаясь и конфузясь, остановился на минуту, сказал несколько слов с Александром и стал пробираться дальше. Толпа, теснясь, расступалась, и молодой доцент взошел на кафедру. Его встретил гром рукоплесканий. Он ждал и не вдруг пришел в нормальное состояние.

В «Москвитянине» сделано было замечание Грановскому, почему он, читая о средних веках Европы, ничего не сказал о России? стоит со стороны западной науки и слышно, что намерен держаться Гегеля?^{12}

Замечание «Москвитянина» заставило опасаться закрытия публичных лекций Грановского, тем больше, что увлечение публики росло. Желая предупредить это и оправдаться, на первой же лекции, после сделанного ему замечания, Грановский, обратясь к слушателям, сказал: «Считаю необходимым оправдаться перед вами: меня обвиняют в пристрастии к Западу; я взялся читать часть его истории и не вижу, почему должен читать ее с ненавистью. Запад кровавым потом выработал свою историю, плоды ее достались нам почти даром, нет права не любить ее. Если бы я взялся читать нашу историю — и в нее принес бы ту же любовь. Меня обвиняют в пристрастии к системам — я имею свои ученые убеждения, и только во имя их явился на этой кафедре. Рассказывать ряд событий и анекдотов не входило в мой план, проникнуть их мыслию…»^{13} Рукоплескания не дали ему кончить речь и проводили из аудитории. Грановский в своих лекциях касался вопросов, волнующих душу. Когда он говорил о славянском мире, трепет пробегал по аудитории, слезы блестели на глазах. Грановский, сильно тронутый, благодарил просто, замолкал, когда речь его прерывалась рукоплесканиями, и кланялся. Крики, шум, аплодисменты, торжественный беспорядок, доценту жали руки — он вышел в лихорадке.

Публика вкусила упоение всенародной, энергической речи. Друзья сделали Грановскому обед. Весело, шумно, пьяно окончился этот день.