Из дальних лет. Воспоминания. Том второй

Кто только знал Грановского, тот и любил его. Это был человек не только замечательно умный, но и в высшей степени добрый, чистый, благородный, бескорыстный. Последнее качество я испытала на себе, — сказано у Т. А. Астраковой, — и видала на других. По смерти отца своего Грановский получил небольшое наследство (кажется, в конце 1847 года); когда понабралось у него около двух тысяч рублей, он начал навязывать деньги своим друзьям, в том числе и моему брату, Сергею Ивановичу, — это было при мне.

— Не надобно ли вам, батюшка, — говорил он, — денег? возьмите, пожалуйста, у меня сколько требуется, я получил наследство.

— Благодарю вас, Тимофей Николаевич, — отвечал брат, — мне денег не надобно теперь.

— Полноте, вздор какой, — возразил Грановский, — деньги всегда надобны; возьмите-ка, возьмите.

— Да право же не надобно, — говорил Сергей Иванович, — поберегите лучше себе, Тимофей Николаевич.

— Мне беречь деньги, — сказал Грановский, — бог с вами! да и на что они мне? пожалуйста, возьмите, а то, как вам понадобятся, у меня тогда, пожалуй, и не будет. Не люблю и не умею беречь деньги; как камень на душе, когда их много.

Брат принужден был взять у него сто пятьдесят рублей и, когда впоследствии стал отдавать их, Грановский удивился: он позабыл, что давал. Деньги — оселок внутреннего достоинства человека, не многие понимают это так, как понимал Грановский.

Если можно в чем упрекнуть Грановского, так это в лени и в страсти к картам. Иногда он проигрывал напролет ночи, не вставая с места, все забывая, ни о чем, кроме карт, не думая. Страсть к игре развилась в нем с удвоенной силою, когда Александр уехал за границу и дружеский круг их стал распадаться.

Весь этот товарищеский круг сбирался большей частию у Александра и нередко у Лабади; там, на полной свободе, они оставались далеко за полночь. Иногда съезжались у Грановского или у Корша.

Из числа товарищей Александра весьма приятное впечатление производил Иван Павлович Галахов — милою простотой, искренностию и остроумием без желчи и оскорбления. Такое же хорошее воспоминание оставил по себе Крюков. Серьезный, как бы сосредоточенный только на науке, в обществе он был чрезвычайно мил. Точно теперь вижу его, как на одном вечере у Александра вздумали сделать жженку. В зале приготовили серебряную вазу, зажгли в ней спирт и загасили свечи; Крюков взялся варить жженку. Все присутствующие разместились кругом стен. Крюков сел посреди залы. Освещенный синеватым огнем, серьезный, помешивая серебряным ковшом кипящую влагу, он походил на прорицателя. Все сидели молча, не спуская взоров с Крюкова… Подле меня была Наташа; наклонясь ко мне, она сказала вполголоса: „Мне кажется, не жилец на свете Крюков, в нем отражается что-то неземное, не наше“, — слова ее скоро сбылись.

Из числа частых посетителей был наш знаменитый артист — Михаил Семенович Щепкин. Однажды я видела, как он художнически играет своей физиономией. Я сидела вместе с ним у Наташи в кабинете, — она держала на руках Колю. Чтобы позабавить ребенка, Михаил Семенович сделал веселое лицо и хохотал так заразительно, что ребенок, глядя на него, помирал со смеха и радостно прыгал. Мы с Наташей хохотали до упаду., Вдруг у Щепкина лицо изменилось в печальное и он заплакал настоящими слезами, — ребенок удивился, серьезно посмотрел на него, нахмурился и заплакал. Щепкин расхохотался, — Коля тоже; так повторилось раза три. Наташа побоялась вредных последствий такой игры и прекратила ее.

Изредка бывал у Александра и Иван Сергеевич Тургенев, но держался больше как-то в стороне. Говорили, что его „Гамлет Щигровского уезда“ списан с этого кружка.