Из дальних лет. Воспоминания. Том второй

— Не может быть. Странно наказывать за родство с кем бы то ни было. Поездка наша не имеет ничего с ним общего; у меня даже отношений к нему никаких не было с отъезда его в чужие край, только изредка слыхала о нем от его брата, с которым он иногда переписывается — вероятно, с разрешения правительства, да случайно видела некоторые статьи из его заграничных изданий. Прошедшее же и дружеское чувство — от нас не зависят. Больше всего мне больно за тебя. Тебе надобно бы поправить здоровье в более благотворном климате после усиленных университетских занятий; надобно слушать лекции Миттермейера и на местах приложения изучать исправительные системы тюремного заключения — цель твоей будущей деятельности. За что тебя лишать всего.

— Обо мне, мама, не грусти, не тревожься и береги себя. Конечно, поездка наша замедлится, когда же все разъяснится, нас отпустят.

— Ну, друг мой, должно быть не так легко разъясняется, видишь, как безмолвно.

— В таком случае поедем в Петербург, будем просить государя.

— Это дело другое, да до государя-то далеко, мы же никого не знаем, кто бы о нас постарался. Один бог.

— Разве этого недостаточно, — сказал серьезно Саша, — тут и посредников не надобно — он откроет пути.

— Да, это правда, Саша. Вины за нами нет, бояться нечего^{2}.

Я написала коротенькое письмо к графу Закревскому, в котором просила сообщить мне, почему нам отказывают в выезде из России. Граф отвечал, что причина отказа известна только шефу жандармов, князю Василию Андреевичу Долгорукому.

Мера, принятая против нас, вскоре сделалась известною в московских кружках и возбудила всеобщее негодование^{3}. Безупречная жизнь наша была известна.

Я обратилась за советом к Алексею Петровичу Ермолову.

— Вероятно, всю эту кашу заварил Закревский, — сказал Ермолов, — и, конечно, из пустяков, да навел на нее и Долгорукого. Как жаль, что я не знал прежде. Долгорукий был здесь недавно; мы с ним в хороших отношениях, переговорили бы и вас отпустили бы с богом на все четыре стороны. Я напишу князю, напишите и вы; надеюсь, все уладится как нельзя лучше.

Поговоривши о Закревском и Долгоруком, Ермолов стал расспрашивать меня о дяде моем, Александре Ивановиче Кучине, вспоминал об их молодости, дружбе, службе, бранил его, зачем он не едет повидаться с ним.

— На днях был у меня его приказчик Петр Семенов, видели ли вы его? — спросил Алексей Петрович.

— Он у нас останавливался и пробыл довольно долго: хлопотал по делам дяди.

— Я был очень рад старику, пил с ним вместе чай и расспрашивал, как они с барином живут, как хозяйничают; говорит, барин ни ногой из деревни. «Ну, брат, — заметил я, — барин твой дрался как черт, и засел в Чертовой»[118].

По совету Алексея Петровича я написала князю Долгорукому, просила его прежде всего сообщить мне, за какую вину нас осудили и наказали лишением того права, которое всем предоставлено, так что и голоса нашего было не слышно^{4}.

Недели через две, одним утром пили мы в зале чай, как послышалось в передней бряцанье шпор, затем в дверях показался жандарм и подал мне письмо от Долгорукого; князь писал, что ответ на мое письмо мне сообщит граф Закревский.

Кажется, чего бы проще ответить самому.

Письмо князя я немедленно отправила к Закревскому и просила об ответе. Граф поступил посложнее Долгорукого. Он написал, что ответ князя сообщит мне через несколько дней. Дни эти протянулись месяцами. Наконец, 12 января, в мои именины, Закревский, должно быть в виде подарка, уведомил, что мне разрешается ехать за границу вместе с меньшим сыном и больным племянником; старший же сын удерживается в России.

Подарок оказался неудачным.

Такого рода разрешение равнялось запрещению…

При виде печали Саши стало тяжелее и грустнее прежнего.

— Саша, — сказала я, — никто из нас не воспользуется тем правом, которого лишают тебя. Для тебя же по преимуществу и поездка эта предпринимается.

В это время «Русский вестник» вступил в самый блестящий период своего существования^{5}. Многие из московской интеллигенции собирались по четвергам на вечера к редактору «Вестника» — Михаилу Никифоровнчу Каткову. Нередко и приезжие из других местностей, особенно из круга людей науки, спешили познакомиться с редактором журнала, пользовавшимся большим уважением. Я была довольно близка с домом Михаила Никифоровича и особенно с его умной, доброй, образованной невесткой, княжной Натальей Петровной Шаликовой. Как Михаил Никифоррвич, так почти и все, посещавшие их, отнеслись с участием к нашему делу и советовали повторить просьбу князю Долгорукому. Жандармский полковник и литератор, С. С. Громека, часто бывавший у Катковых, посоветовал мне обратиться к Александру Егоровичу Тимашеву, о котором отзывался как о человеке всегда готовом на доброе дело, и предложил лично доставить ему мое письмо. Я написала Александру Егоровичу тепло и откровенно, как понимала это дело; он отвечал, что постарается исполнить мою просьбу, насколько это будет зависеть от него.

Несмотря на желание многих быть нам полезными, дело наше оставалось до весны все в одном и том же положении.