Из дальних лет. Воспоминания. Том второй

Движение это имело особенную силу между образованными молодыми людьми из среды аристократов, преимущественно военного сословия. Конечно, в тот период времени, по своей юности, я не могла делать оценки совершавшегося передо мною, хотя некоторые более рельефные стороны той жизни и обращали на себя мое еще незрелое внимание. Когда же декорации изменились и деятели того времени сошли со сцены, то картина той протекшей жизни, осветившись рассказами и историческими результатами, определеннее представилась в моей памяти. Под влиянием духа времени и нравов Европы лучшие из офицеров гвардейского корпуса, возвратившись из Франции, вознамерились ввести в России установления Запада, по незнанию России не соразмеряя глубину бездны, отделявшей степень русской образованности от западной. Зная, что сам император Александр Павлович думал о введении новой формы правления в России, вначале они полагали, действуя для достижения этой цели приуготовительными мерами, совпадать с духом правительства^{15}.

Между тем либеральные движения в Европе остановили государя в развитии своей идеи, и молодые реформаторы оказались в прямом противоречии с господствовавшей системой. Они стали действовать тайно. Реакция росла^{16} и раскинулась по России обширным заговором против существовавшего порядка вещей. Со вступлением на престол императора Николая Павловича, 14 декабря 1825 года, заговор разразился восстанием.

Граф Федор Петрович Толстой по близким отношениям своим с некоторыми из декабристов был призываем перед верховный суд. Вот что сказано об этом в его «Записках»:

«В Петербурге носились слухи, что в 1823 году государем Александром Павловичем был отдан архиепископу Филарету на сохранение пакет, запечатанный печатью его величества, с тем чтобы он открыт был по кончине государя. В городе говорили по секрету, что во врученном Филарету на сохранение пакете находился акт отречения великого князя Константина Павловича от наследия российского престола в пользу его высочества великого князя Николая Павловича.

В 1825 году, 1 декабря, по смерти Шилова я был определен учителем медальерного класса Академии художеств, хотя, с разрешения совета Академии художеств, я уже пятый год заведовал этим классом и учил безвозмездно, заменяя учителя медальерного класса, для того чтобы правление Академии художеств не лишало его, больного, обремененного семейством, содержания, получаемого им по занимаемому им этому месту.

В том же 1825 году, по назначению врачей, положено было, чтобы императрица Елисавета Алексеевна для поправления своего здоровья провела конец зимы в Таганроге. Государь отправился для осмотра этого места, туда уехала и императрица. В Таганроге император Александр Павлович занемог и 19 ноября скончался. О кончине его величества пришло в Петербург письмо Елисаветы Алексеевны, начинавшееся словами: „Наш ангел в небесах“. Вскоре после кончины Александра Павловича (на смерть которого поручено было мне сочинить и вырезать медаль) скончалась и кроткая, благодетельная наша царица Елисавета Алексеевна, в городе Белеве, 1826 года, 4 мая.

1825 года, 14 декабря, собраны были в академической церкви правление Академии, совет и все профессора, академики, ученики, чиновники конторы и все, служившие при Академии, для принесения присяги восшедшему на всероссийский престол императору Николаю Павловичу; по окончании присяги разнесся слух, что перед сенатом на Исаакиевской площади стоит батальон Московского полка, требуют Константина Павловича и кричат о конституции. Гул этого крика был слышен и у нас. Любопытствуя узнать, в чем состоит это явное возмущение, поспешил я на Исаакиевскую площадь (тогда я носил еще военный мундир); самым скорым шагом перешел я Неву, на которой стояло любопытствующих, наверное, до тысячи разного звания мужчин и женщин. Я вошел на Исаакиевскую площадь у сената. Гауптвахта стояла во фронте с ружьями на плече; между ними и монументом Петра Великого стояли солдаты Московского полка, не более батальона, составя правильное каре, внутри которого я видел несколько фигур, которых рассмотреть не мог, проходя очень скоро по левой стороне этого каре, кричавших в один голос — кто имя Константина Павловича, кто конституцию и еще какие-то слова, которых в этой массе слившихся голосов расслышать было невозможно. За монументом, проходя к забору строившейся Исаакиевской церкви, где было меньше народа, я увидел стоящего на Адмиралтейском бульваре, лицом к сенату, молодого, только что вступившего на трон императора, окруженного главным штабом, генерал- и флигель-адъютантами, а возле него Карамзина. Государь был очень бледен.

Дошед до забора, я избрал себе место, откуда мог видеть государя и каре солдат. Влево от сената, у манежа, виден был эскадрон или взвод конной гвардии.