Из Кисловодска в Кисловодск. 1918–1919

Австрияки нас не трогали, просто не замечали, а в кондитерской Берена прибавилась комната для австрийских офицеров. Однажды я видел, как туда пришел шикарный австрийский генерал в николаевской шинели. Когда Верен указал ему комнату налево, он осведомился, кто находится направо. «Украйнише официре[35]», – ответил Верен.

Наша молодежь – подпоручики и прапорщики – очень скоро познакомилась с двумя австрийскими лейтенантами и двумя «фэнрихами» (от этого названия русское слово «фендрик[36]»). «Фэнрихи» – что-то вроде милютинских подпрапорщиков, в которые производились юнкера, окончившие «окружные училища», а не «военные», откуда юнкера выходили подпоручиками[37]. Нечто подобное было и в Австро-Венгерской армии.

Оба лейтенанта были хорватами. Один из них был Эрнест (фамилии его я не помню), которому на «фендрики» дали «отчество» «Каминович» (по популярному тогда романсу и фильму). Другому, Иосифу Кощевичу, дали такое «отчество», что и повторить нельзя! Он, как славянин, прекрасно понимал его, но, когда я извинился за неразумных фендриков, сказал мне, что ничего против такого отчества не имеет! Так оно за ним и осталось (я, конечно, называл его по чину).

Один из «фэнрихов» был чем-то вроде комендантского адъютанта и говорил на всех языках Австро-Венгрии (вероятно, был жид), другой был мадьяром и представился нам как «Юлиус Полгар, православный» и добавил, что его мама румынка, поэтому он православный. Он говорил также, что, что бы ни случилось с Австро-Венгрией, он всегда будет военным, хотя бы и унтер-офицером!

Где их нашли наши фендрики и на каком языке с ними разговаривали, трудно сказать, но понимали друг друга прекрасно (а я старался вспомнить то, чему нас учила в детстве Фрау Амалия Лобитц, наша немецкая гувернантка).

Лейтенанты иногда появлялись в доме Пейкера. Мы кормили их ужином (по этой части у них было слабо!), а они приносили вино (по этой части у нас было слабо). Я предполагал, что от них можно будет узнать о войне, по крайней мере, кончилась ли она окончательно на нашем фронте, но они сами ничего не знали. Один только раз принесли нам газету, из которой мы узнали о самоубийстве Атамана Войска Донского, генерала Каледина[38], и это было все! Фэнрихаже, комендантского адъютанта, мы использовали по другому делу.

Среди лошадей у нас оставалось два коня: Зайчик, собственность подполковника Свешникова, и Заглоба, который не был собственным подполковника Курзеньева, но на котором он ездил лет около 10 и брал на нем призы на бригадных скачках – его мы решили считать тоже собственным и решили продать обоих коней австрийцам. Фэнрих заинтересовал этим какого-то гауптмана. Но когда мы привели ему коней, гауптман предложил за них дать смешную цену, 700–800 крон. Я выразил гауптману свое удивление, на что тот дерзко ответил: «Ди Оффицире кеннен нихт гандельн[39]!» По моему мнению, это касалось прежде всего его! Не говоря худого слова, мы увели коней, и, опять-таки от этого фэнриха, мы узнали о существовании майора, который был поверен специально покупкой лошадей, и мы пошли с фэнрихом к нему.

«Майор дома?» – спросил по-немецки фэнрих часового у дома. Тот вытянулся, щелкнул каблуками и ответил: «Мадьяр!» Наш провожатый перешел на мадьярский язык. Оказалось, что майор ушел – часовой показал, в какую сторону. Мы пошли туда. Второй часовой – и вопрос по-немецки, проходил ли тут майор. Последовала та же манипуляция и ответ: «Поляк!» Фэнрих заговорил по-польски. Наша погоня продолжалась. – «Хорват!» – сказал следующий часовой. Это опять-таки не смутило фэнриха. Но, получив опять ответ, фэнрих нас покинул, дальше мы пошли уже без него. Тут нам повезло: на наш вопрос по-немецки часовой ответил: «Да я же говорю так, как вы!» Оказалось, что он галичанин русского направления! Майора мы нашли поблизости!

Майор оказался очень старым, вероятно, из отставки. Одна нога у него как-то дрыгала, не совсем повинуясь своему владельцу. Впоследствии, в Чехословацкой армии, офицеры изображали походку майоров старой армии именно таким образом – с дрыгающей ногой! Он осмотрел лошадей, ошибся в возрасте Заглобы лет на 6 в нашу пользу и дал за него 1800 крон, а за Зайчика – 1500. Мы удовлетворились. Деньги я передал в Киеве Свешникову лично, а Курзеньеву послал почтой.

Таким образом мы практически познакомились с некоторыми обычаями Австро-Венгерской армии. Комплектование армии, несмотря на разношерстность населения, было территориальным. Поэтому в каждой отдельной части было два языка: общеимперский – немецкий – и полковой – по национальности солдат, так как далеко не все они говорили по-немецки, а командному языку научились на военной службе.

Всех объединяла Династия, и Император Франц-Иосиф пользовался глубоким уважением и преданностью населения: в каждой хате мы видели его портрет, и крестьяне плакали, когда наш командир 3-й батареи подполковник П[искорский][40]срывал их и уничтожал. Щискорский], замечу, был страшный хам, пьяница и жестокий в обращении с солдатами.