Из Кисловодска в Кисловодск. 1918–1919

Я, понятно, постарался увернуться от участия в погрузке, но на законном основании: попросил Мамонтова меня освободить. Мамонтов посмотрел на меня и сказал: «Вы, вероятно, только что перенесли тиф?» – такой у меня был вид! «В этом роде», – ответил я, не желая пускаться в подробности своих мытарств. Разрешение было получено.

Трюм «Виолетты» был завален отчасти военным материалом, остававшимся до сих пор в Румынии, отчасти – всяким ломом, которым Добрармия торговала в Константинополе для получения иностранной валюты. Свободным было только одно небольшое помещение, в котором поместились наиболее влиятельные люди и часть семейных. Прочие должны были остаться на верхней палубе.

Нам сообщили, что провиант получен на 2 дня, вода – на 3, а в пути мы будем 5 дней! Главное неудобство, однако, заключалось в том, что мы остались без уборной. Корабль был транспортный, т. е. с минимальным количеством чинов экипажа. В соответствии с этим и число уборных было минимальное и было предоставлено дамам, а мужчины остались без них.

В большинстве случаев можно было подойти к борту и изобразить собой человека, любующегося окрестностями, но винных изобразить это было невозможно! Кто-то раздобыл рогожи и развесил их на перилах вдоль борта. Нужно было перешагивать через перила и повисать над бездной. Однако порывы ветра взвивали эти рогожи вверх, и тогда дамам на палубе открывался совершенно нежелательный вид! Естественно, что большинство пассажиров ждало ночи.

Из-за возни с багажом старого капитана (а может быть, и еще по каким-либо причинам), наш отход сильно задержался, и было ясно, что сегодня мы в море не выйдем, а будем ночевать где-нибудь на Дунае. Перед его устьем все еще находились минные заграждения, а лоцманы могли проводить корабли по известному им фарватеру только днем. Таким образом, наше путешествие сразу же продолжилось.

Наконец, пароход отчалил и пошел вниз по Дунаю. Берега его в этих местах совершенно неинтересны: на севере – только камыши, на юге – холмы Добруджи, тоже ничем не замечательные. Вечером пароход причалил к пристани города Сулина.

Городок расположен на высоте полуаршина над поверхностью воды в Дунае (вероятно, страдает от наводнений?), но на вид очень симпатичный! За столиками масса публики, наслаждавшаяся относительной прохладой теплой летней ночи, кроме того – это было воскресенье.

Наш пароход – 16 000 т – вероятно, самый большой на Черном море, возвышался над пристанью так, что мы смотрели на город и публику за столиками с высоты птичьего полета. Южный борт парохода был освящен полной луной, и тут мы поняли, что рогожи были повешены не с той стороны. Перевешивать их, однако, никто не собирался. И вот перед сулинской публикой предстала такая линия «ласточек», которой они еще никогда не видели! Затем надо было идти спать.

Мы были на носу корабля, на снижавшейся к середине его палубе, но с брашпиля капало смазочное масло, так что лечь пришлось в обратном положении, головами вниз. Моим соседом слева был кто-то из бывших компаньонов, а справа – прехорошенькая и молоденькая дама, за ней – ее муж, тоже недурной и симпатичный. Они были молодожены. Я подставил себе под голову консервную банку дном кверху и накрыл ее френчем. Затем – полшинели на себя, пол – под себя – и моментально заснул. Благодатная июльская ночь была так тепла, что мы проснулись только тогда, когда под палящими лучами солнца нам стало слишком тепло!

Лоцман провел нас через минное заграждение, и мы поплыли дальше самым тихим ходом (что можно было ожидать иного от турецкого транспорта, захваченного Черноморским флотом во время Мировой войны?). Море было как зеркало и умеряло действие солнца, хотя палуба была такой горячей, что обжигала босые ноги; вставая, нужно было прежде всего натянуть сапоги.

Чем нас кормили – не помню, но, вероятно, все же кормили, так как все доехали благополучно (кроме моей прелестной соседки, которая, по словам ее мужа, заболела дизентерией. Надеюсь, что муж ошибся в диагнозе – соседка была очаровательная, и мне было искренне ее жаль!).

Мы прошли мимо берегов Крыма, но в таком расстоянии, что кроме желтоватых склонов гор в дымке на горизонте разобрать нельзя было ничего!

Отмечу такое происшествие: из трюма вдруг показалась какая-то пьяная образина. «Сейчас же в трюм!» – закричал на нее полковник Мамонтов. Образина исчезла, но часа через два снова появилась и уверяла, что в трюме задыхается. «Моментально обратно в трюм! – последовала сейчас же команда Мамонтова. – Или я тебя выброшу за борт!» И сказав это, Мамонтов обратился к нам: «Надеюсь, что г.г. офицеры исполнят мое приказание?» Офицеры усмехнулись, и Мамонтов тоже. Я так и не узнал, был ли пьяный одним из нас, или чин команды: на офицера он походил мало!