Из Кисловодска в Кисловодск. 1918–1919

Галац – хороший и симпатичный город. Прямо удивительно, что у румын могут быть такие города! Хорошенькие виллы, розы и виноград при каждой из них, хоть и на пятачковых участках вокруг, очень уютный парк с фонтаном посередине и плакучими ивами вокруг и вид на Дунай и горы Добруджи на противоположной стороне могучей реки. Пробыли мы здесь два дня – два обеда + тот третий у помещика между Аккерманом и Бендерами, итого три обеда за 6 месяцев путешествия! Тут наша рота с новоприбывшими была развернута в батальон под командой полковника Топалова, но в какой я роте и кто ею командует, я никогда не поинтересовался узнать. Пожалуй, полковника Топалова это тоже не интересовало: Деникин разберется! Затем нас посадили на речной пароход и привезли в город Тульчу, расположенный на южном нагорном берегу Сулинского «гирла» Дуная, т. е. в Добрудже.

Тульча – очень живописный и приятный городок, но как постоянный гарнизон не годится! Часть при Дунае – портовая и торговая, подальше от Дуная – небольшие домики сельского типа, в палисадниках розы и виноград. Население при Дунае смешанное, на холмах, совершенно неожиданно для нас, оказалось русским! Сюда переселились русские баптисты при Императоре Александре II и не ассимилировались (пример, достойный подражания для последовавших русских эмиграций!).

В хатах на стенах портреты русских Императоров, главным образом Александра II, книги и журналы («Нива»), язык остался русским. Я был свидетелем такого инцидента между румынским жандармом и русской бабой: румынский жандарм что-то сказал бабе на румынском языке, на что баба закричала на него по-русски: «Что ты лопочешь на своем окаянном языке и притворяешься, что не умеешь говорить по-нашему!» И притом, надо заметить, что в Румынии жандармы всемогущи! В данном случае жандарм только криво усмехнулся и отвернулся от бабы, которая затем вошла в свою хату.

Постоянным комендантом Тульчи для остатков русского воинства был капитан Волков, через несколько дней или недель произведенный прямо в полковники. Он чуть-чуть что меня не арестовал! Об этом я узнал позже от генерала Неелова. Дело было в том, что уже тогда мы все должны были писать «анкеты», в которой был пункт «последняя часть, в которой служил». Все, как выяснилось впоследствии, писали ту часть, в которой были при окончании Мировой войны. Но я, не зная еще об «унровских» порядках в армии Деникина, написал свою, действительно, последнюю и оказался «военным преступником». К моему счастью, он заговорил об этом с Нееловым (который, кстати, тоже служил в Украинской армии – так о нем говорили), и Неелов сказал ему, что эта часть «гетманская» и что, кроме того, я еду в Добровольческую армию к своему отцу, который в той армии. Волков удовлетворился.

Я не был уверен, что мой отец жив, так как в газетах, которые я читал на Украине, сообщалось лишь то, что в Пятигорске были порублены шашками 128 генералов и высших сановников, но поименно сообщались лишь всем известные фамилии: Рузский, Радко-Дмитриев… Поэтому я пошел к полковнику Волкову спросить его, нет ли у него каких-либо сведений. Он ответил, что как будто бы в списке убитых в Пятигорске фамилии моего отца не было, но что ручаться он не может.

В Тульче мы продолжали быть на французском пайке, но общей кухни у батальона не было, мы получали все на руки, в частности – большую банку мясных консервов на целую неделю. Жара была балканская, поэтому мы с банкой поступали так: каждый открыл свою и пообедал, а на следующий день ел с другого конца, середина выбрасывалась. Таким образом, мы «обедали» дважды в неделю, а в остальные дни питались только приложениями: галетами, яблоками и пр.

На ужин я шел к Дунаю в одну из молочных и съедал там мисочку кислого молока (не «простокваши», известной в России, но именно кислого молока, имеющего вид крема). Такое молоко распространено повсюду на Балканах, но так вкусного, как в Тульче, я потом не встретил ни в Болгарии, ни в Сербии.

Ужин был дешевым, но и для него нужны были деньги! Ввиду того, что мы теперь получали паек, а мои спутники тоже разжились леями через генерала Желиговского, я перестал заботиться о них и растянул свой запас лей. Однако пароход не шел, а леи у меня кончились!

Тут меня выручил генерал Неелов: он дал мне 100 лей, взял у меня 1000 карбованцев и сказал, что вернет их мне в Екатеринодаре[132], а 100 лей я возвращать ему не должен. Чрезвычайно мило с его стороны! Я только не понимал, зачем ему носить до Екатеринодара эти 1000 карбованцев? В Екатеринодаре он мне их отдал.

Я жил вдвоем с капитаном Карповым. Вставали мы рано. Из чего состоял наш завтрак – не помню. Но затем мы раздевались догола и часами перебирали одежду, истребляя вшей. Число убитых я записывал в дневник, пропавший впоследствии, но помню, что я начал с цифры в 500 с лишним и упорным трудом снизил ее на 10–15.