Избранные работы по истории культуры

Согласье дав, не прогадаешь, Любовь принцессы избираешь, Сравнить не тщись меня с другими, Ведь рождена я от богини, Увенчанной отцом богов. Смотри — вот облик мой каков! Сам полюбуйся на меня! Нет девы краше, и тебя Любить я буду без смущенья: Я по отцову изволенью Вольна любить, любимой быть, И тем меня не пристыдить. Причины для смущенья нет; Отец простит тебя, обет Он сдержит — нас соединит. Тебе то сердце веселит? Бог, сильный разума лишить, Не может разве наградить? Глупцы, искательством пред ним Даров стяжали ль равных сим? Христом молю, не отвергай Любви моей, позора, знай, Нет деве горше отверженья, Испепелить за оскорбленье Она способна...[357]

Второму, более интересному методу, которым Жан борется с куртуазной любовью, он научился у поэтов Шартрской школы. Время от времени, рывками он пытается обратиться от условностей не к осмеянию или прямому развенчанию, а к подлинно натуралистической теории отношений мужчины и женщины, на своем месте — прекрасных и не постыдных. Подобно всем его мыслям, этот взгляд, как я уже говорил, выражен сбивчиво; Жан не пытается всерьез выстроить какую бы то ни было систему. Взгляд этот проявляется в речи Друга о браке как состоянии, которое может быть счастливым и почетным, если изгнать maistrie и усвоить мудрость чосеровского Франклина[358]. Проявляется он и в сцене, где встречаются Разумность и Сновидец, когда Разумность, указавшую со свойственной ей откровенностью на определенные физиологические факты, осуждают за непристойное и не приличествующее девице поведение. Она не понимает обвинений, ибо научилась таким речам от Бога.

Учтивей всех, хоть всех он проще,Бог всей учтивости источник[359].

Она вполне готова защитить свое поведение.

Всю жизнь свою чистосердечна Я ныне не солгу, конечно,Не буду словари листать,Чтоб вещь по имени назвать,Такой окликнув, каковою Отец творил Своей рукою[360].

Куртуазный Сновидец сбит с толку, словно Гулливер среди лошадей, и может оправдываться лишь тем, что, если Бог и сотворил такие вещи, он по крайней мере не творил тех имен, которыми называет их Разумность. Нынешнему читателю это напомнит афоризм Шоу: «Невозможно объяснить, что такое благопристойность, удержавшись от непристойности». Вся сцена подразумевает критику куртуазной любви, более разрушительную, чем топорная работа откровенно сатирических эпизодов. Дух изящного любодеяния поистине поражен настойчивой грубостью божественной Премудрости, то есть, как противники Мильтона, стремится говорить чище самого Бога. Идея настолько глубокая, насколько соблазнительная.