Избранные сочинения

Херсон довольно выстроен, а особливо казармы для морских артиллерийских и пехотных полков в предместиях; крепость еще не отделана, а по сказкам знатоков хорошо расположена. Тут спустили три военных корабля, один 80-ти, другой 70-ти, а третий 50-ти пушек. Не полюбились мне тут два черные морские урода, которые для удобности плавания коротают век у кораблей и называются камели.

Парк артиллерии с двойными запасными лафетами, одной осадной, состоит из 160-ти орудий кроме полевой морской и небольшой части гаубиц и единорогов; сии последние еще без лафетов. Говорят, будто в полках артиллерии полковой не будет, а отряжаться оная будет по надобности из артиллерии главной. Я не знаю, к лучшему ли это или нет, и перед мастером дела сего ничего сказать не осмелюсь.

Перекопская крепость, которая столько же нам бывала опасна, сколько и вредна, есть действительная чучела в совершенном ничтожестве. Полагают ее срыть, оставя только Перекопский ров для таможенной преграды.

Город Бахчисарай показался нам действительно из тысяча одной ночи; чудное положение его в ущелье двух утесистых гор покрыто чуднейшими еще строениями, одно с другим наперекос и кой-как связанными. Дворец ханский, в котором преемница царя Московского, данника Крымской орды, ночевала, похож на клетку, в которой для роскоши и самая удобность жизни пожертвована пестроте, стеклам, фонтанам, решеткам.

Из городов никого почти из старожилов не убыло, а Бакчисарай очень людный город; но оставите все к лесу глядят, имея в головах своих, что «Москов падишах» не калиф их веры.

Настоящий годовой доход со всего Крыма не более 450 000 рублей; но по счислению вперед, с учреждением торговли и проч., полагают более двух миллионов, коих конец да будет благ.

Город Севастополь действительно так расположен, чтобы быть повелителем Черного моря, и я не знаю гаваней, которые бы удобностию своею могли с здешнею равняться. Три большие залива, окруженные хребтом каменных гор, составляют естественное оного укрепление, которое фортификация должна только дополнить. Вход в сии три залива, сомкнутый двумя мысами, довольно широк, чтобы войтить в оный двумя или тремя ветрами, но не столько, однако, чтобы с двух мысов нельзя было перестрельными выстрелами разбить всякое судно. Для лучшего понятия места начертил я кой-как и наскоро куриный сброд, который прилагая при сем, покорно прошу извинить мое маранье.

Число кораблей, их пушек и порядок, в котором государыня застала флот, точно так, как они там намараны. Государыня с императором села там на шлюпку, где означена корона, и мимо флота прибыла ко дворцу. За столом император пил здоровье Повелительницы морей, а императрица — a la sante du meilleur ami de la Russie [1]. Сия церемония была для многих свидетелей неравнодушна и двояким образом. Граф Сегюр совсем не так был подвигнут к восхищению, как все прочие. А в дополнение сего явления кавалер Псаро (свидетельствующий вашему сиятельству свое почтение; он с нами чаятельно до С.-Петербурга поедет) привез еще с весьма ласкательным письмом от грос-мейстера Мальтийского пальму, яко символ славы и побед в новоприобретенной области, которую государыня, приняв, подарила кораблю своему, «Слава Екатерины» именуемому.

Письмо мое писано на татарской почте по той причине, что мы только четыре часа как сюда приехали, и государыня указать изволила отправить курьера в Париж, с которым я к Николаю Конст<антиновичу> Хотинскому с просьбою переслать при случае в Лондон маранье мое посылаю, прося ваше сиятельство простить мне оное за то только, что иначе бы я ничего написать не успел.

Граф Алекс<андр> Андреевич приехал в Москву (сие знаю я из письма его), окончив большое и трудное свое путешествие с великою для государства пользою, подав сведения столько же подробные, сколько верные о многих народах и о вещах, о которых знали мы весьма небогато.

9. Г. Р. ДЕРЖАВИНУ{*}

18 декабря 1788 г. Петербург

6-е число сего месяца Очаков взяли. Здесь гораздо стало повеселее, и у многих назначены уже балы. На балах я не буду, потому что я опять захворал и тому уже шестой день. Это делу не мешает.

Князя дожидают сюда через три недели; то распредели так свои движения, чтобы опять невпопад не пришло.

Третьего дня говорят, что граф Мамонов хорошо об тебе отозвался; говорят, что будто он получил от тебя письма, я этого не знаю, и ты мне не писал. Он говорил, что тебя несправедливо притесняют, что уведомлен о тебе как о человеке прямом и правом, что ты по поступкам своим ему таковым кажешься.