Избранные труды

Арабские писатели в описаниях своих путешествий рассказывают о том, что русские наказывали воров виселицей. «Когда они поймают вора или разбойника, то приводят его к высокому, толстому дереву, привязывают ему на шею крепкую веревку, привешивают его за нее и он остается висячим, пока не распадется на куски от долгого пребывания в таком положении, от ветров или дождей»[387]. Это подтверждается также тем, что в летописях повешение считается нормальной казнью для воров.

Смертная казнь применялась в основном в тех случаях, когда виновный должен был, но не мог уплатить денежного штрафа. Смертная казнь приводилась в исполнение различными способами: повешение, утопление, сожжение, побиение камнями и т. д.

Широкое распространение имела смертная казнь и в качестве внесудебной расправы. Главным образом, она применялась верхушкой привилегированных групп для подавления враждебных элементов и своих личных врагов. Причем, если князь убивал своего врага из среды князей или бояр, то это влекло за собой месть. Если же он убивал враждебных ему людей из среды смердов, то это, благодаря силе князя, не влекло за собой никаких последствий.

Русское законодательство этих веков почти не упоминает и о телесных и членовредительских наказаниях. Очевидно поэтому многие историки и юристы считали, что этих видов наказания вообще не было и они появились позже в Московском государстве под влиянием татар (Карамзин, Максимович, Тобин, Фойницкий). Однако эта точка зрения является необоснованной. В законодательстве XII–XIII веков и в летописях встречаются неоднократные указания на наличие телесных и членовредительских наказаний. Так, в 1053 году новгородский епископ Лука Жидяга приказал отрезать своему холопу нос и обе руки[388].

В 1189 году киевский митрополит приказал отрезать язык, отсечь правую руку и выколоть глаза ростовскому владыке Феодориу[389]. «Русская Правда» говорит о «битье кнутом у Колокольницы» (Карамзинский список, ст. 135). В некоторых списках «Русской Правды» вместо слов «на поток» написано «на бой», из чего можно сделать вывод, что осужденных «на поток и разграбление» били.

Членовредительские наказания были известны уже в период договоров с греками. По византийскому праву членовредительские наказания назначались за кражу, и это нашло свое отражение в договоре Игоря с греками. Договором Новгорода с Готландом (1270 г.) за кражу свыше полугривны предусматривалось наказание розгами и клеймение.

В «Русской Правде» и других источниках русского и славянского права как мера наказания упоминаются «поток и разграбление». Предполагается, что «поток и разграбление» представляли собой конфискацию всего имущества и отдачу преступника и его семьи в ссылку, в заточение или предание их смерти. Владимирский-Буданов считал, что «потоком называется лишение личных прав, а разграблением лишение прав имущественных; и то и другое составляет одно наказание, а не два вида наказаний, хотя в одном случае»[390]. Сергеевич пишет, что «под потоком и разграблением нужно понимать конфискацию имущества преступника и ссылку его в заточение»[391].

«Поток и разграбление» применялись, главным образом, за государственные преступления, а также за те преступления, которые рассматривались господствующим классом как особенно опасные – разбой, конокрадство, поджог (ст. 7, 35, 83 Троицкого списка)[392].

Наказание «потоком и разграблением» возникло из изгнания и кровной мести. Изгнание фактически означало право каждого безнаказанно убить виновного, причем имущество его конфисковывалось для возмещения потерпевшему. Фактически то же мы находим в «потоке и разграблении» – имущество конфискуется, как и у изгнанника, а сам он и его семья убиваются или изгоняются. Разница между изгнанием и кровной местью в условиях родового общества заключалась, главным образом, в том, что кровная месть применялась в отношениях между родами, а изгнание – внутри рода. Кровная месть применяется при «частном преступлении», а изгнание за «преступление против общества». «Поток и разграбление» вмещают в себя ряд этих элементов.

Право каждого убить виновного ограничивается при «потоке и разграблении» тем, что вопрос о судьбе осужденного решается князем или вечем. С лицами, приговоренными к «потоку и разграблению», вначале, очевидно, можно было сделать все, что угодно. Так, в Новгороде в 1209 году «Мирошкин двор и Дмитров зажьгоша, а житие их помаша и села их распродаша и челядь». В 1230 году в том же Новгороде «за утро убиша Смена Борисовича, а дом его весь разграбила и села, а жену его яша». В другом случае летопись рассказывает, что «Владислав Лядьский князь, ен мужа своего Петрока и слепи, а языка ему уреза и дом его разграби, токмо с женою и с детьми выгна из земли своея»[393].