Кадеты, гардемарины, юнкера. Мемуары воспитанников военных училищ XIX века

Между тем каша в полдень была особенно приятна, ибо с основания училища по 1855 год (когда пища и вообще содержание значительно улучшились), после утренних и вечерних классов предлагался только черный хлеб. Возвращаясь из классов в камеры, юнкера находили на определённом окне каждого взвода большую корзину с нарезанными ломтями черного хлеба и солонку соли. Хлеб был всегда свежий, очень вкусный; особенно корки: нижняя сильно мучнистая, верхняя глянцевидная, хрусткая; и между ними аппетитная ерошка. Молодежь веселой россыпью вбегала в камеры, кидалась к окну; в одну минуту расхватывала ломти хлеба; рассыпалась соль… Новички, конечно, были в арьергарде, толкаться не смели; на их долю оставались пустые, опрокинутые корзины, пустые солонки и куски мякиша. А тут еще какой-нибудь запоздавший «старичок» орет: «Новик, достаньте мне горбушку!» <…>

Между обедом и вечерними классами новичкам было довольно спокойно. Редко кому-нибудь из старших кадет придет охота позабавиться. Например, прибежит первоклассник с ученья и кликнет клич: «Эй, новики, тройку мне, да чтобы переменные на станциях были. Б-в в корень!»

Новички, до коих достигал клич, обращаются в лошадей. Прочный дубовый табурет кладется боком на пол; «закал» садится на него; ему дают в руки четыре свитых жгутами тиковых чехла, стащенных с коек (кроватей). Чехлы означают вожжи и постромки. Тройка новичков, излюбленный Б-в корню, впрягается в эту упряжь и мчит, что есть духу, по гладкому паркету вдоль длинной анфилады. Барин гикает; лошади фыркают и ржут. Мальчики увлекаются. «Береги-ись!» Все сторонятся. Первая тройка запыхается, раскраснеется, — является другая «со станции»; и опять: «Береги-ись!» Случается, что не один, а несколько «старичков» раззадорятся, и устраивается весьма оживленное катанье на перегонку. <…> Вечером дело становилось серьезнее <…>.

Классные залы тогда запирались. Особых зал для занятий не существовало, в мрачную рекреационную никому в голову не приходило ходить развлекаться или готовить уроки, так что вся жизнь от вечерних классов до ужина и от ужина до утра сосредотачивалась в камерах. Там было светло, тепло, уютно, людно; вообще располагало к игривости. Масляные лампы, правда, освещали не ярко, но зато на каждом столе горело по свечке. Для занятий всем юнкерам раздавались стеариновые свечи и подсвечники. Иногда, раза два-три за зиму, по инициативе какого-нибудь затейника, «старичка», желавшего праздновать свои именины, какую-нибудь занимательную или просто фантастическую годовщину, устраивалась настоящая иллюминация целого взвода. Развешивались китайские фонари, разрисованные транспаранты с приличествующими случаю надписями, эмблемами и карикатурами. Все это расставлялось по столам, окнам, углам. Выходило красиво и забавно. Транспаранты и фонари заготовлялись заблаговременно (многие юнкера хорошо рисовали).

Но благодаря обильному содействию новичков, самая иллюминация в данный благоприятный момент словно из земли вырастала, а в случае приближения начальства мгновенно, так же искусно, бесследно исчезала. А как только начальство удалялось, все опять появлялось в несколько минут.

Главные же потехи с новичками происходили поздно вечером перед ужином и особенно после него. Иногда, возвращаясь из вечерних классов, некоторые «старички» заводили потехи, но кратковременные. Например, въезжали в камеры верхом на новичках, с правой ноги галопом. Или приказывали просто нести себя на руках, как римского триумфатора, а не то вразвалку, как пьяных носят. <…>

Вечером новичку приходилось часто по воле «старичков» отрываться от приготовления уроков для досадного вздора, рисковать завтра получить плохой балл. То чеши кому-нибудь спину, то рассказывай сказки, как старая няня, покуда тот дремлет; то скоморошничай, как ученая обезьяна. <…> Еще было хуже, если какой-нибудь «старичок» пошлет новичка, например, передать другому «старичку» грубость, ругательство или вообще что-нибудь неприятное. Посол рискует быть вздутым, если исполнит поручение, получателем, а если не исполнит, то посылавшим.

Между «старичками» было немало художественных артистических натур. При мне, в 1853–1858 годах, было несколько завзятых меломанов, любителей, певцов. <…> Были юноши, хорошо понимавшие и исполнявшие музыку на фортепьяно, скрипке, виолончели. По субботам брали в складчину ложу в третьем ярусе Большого театра и наслаждались оперой; в Великом посту посещали концерты. <…> Эти артистические натуры редко приставали к новичкам; но они ими пользовались для удовлетворения своих художественных вкусов. Устраивали в училище концерты, хоровое пение, разыгрывали сцены из любимых опер, иногда в костюмах сами, иногда при исключительном участии новичков[32]. <…>