Каин. Образы зла

Судьбу этого мужчины, как меланхолического и одержимого болезненной страстью, так и маниакально-инфлятивного и время от времени негативистски девальвирующего все ценности мира, который в деловой жизни действовал, как жестокий Каин, жаждущий все сделать своим, но который в своей семье, в кругу друзей, напротив, был все раздающим, легкомысленным Авелем, который в своей сексуальной жизни предавался триолизму, можно использовать в качестве парадигмы того, как тяжело бывает порой мотивировать самоубийство. Бессмысленно искать мотив преступления лишь в одной депрессии, или в страсти, или в актуальном нарушении аффекта, или же в сексуальной аберрации[20] либо только в кризисе окружающей среды. Скорее всего, нашей задачей должен бы быть многомерный анализ действий самоубийц, и рассмотрение его в качестве обобщающего результата бесчисленных возможностей существования конкретной судьбы. Предыдущий случай можно рассматривать еще и в качестве парадигмы, в которой смоделирован комплекс всех тех особенностей судьбы человека, которые ведут его к самоубийству, из-за которых и происходят все самоубийства, и этими станциями, от рождения и до смерти толкающими человека на самоубийство, являются:

I. Фрустрация раннедетского стремления к партиципации, к дуальному союзу с матерью. В нашем случае мать умерла, когда пациенту было всего 12 дней. В большинстве же случаев мать живет, однако создание дуального союза с нею является затрудненным. Отсутствие этого первого, формирующего судьбу дуального союза с матерью и делает маленького ребенка «одержимым стремлением к партиципации». Мы говорим о «страсти стремления к матери», имеющей свой наследственный корень.

II. Страсть стремления к матери в раннем младенчестве обусловлена физиологически. Физиологическая обусловленность заключается в том, что маленький ребенок, потеряв материнскую грудь, тут же замещает недостающую мать большим пальцем своей руки и начинает его сосать. Сосание – это не только первая страсть человека, это также и постоянно действующая исходная модель для всех страстей более позднего возраста. Суть всех страстей, по нашему мнению, как раз и заключается в стремлении заменить мать «средством» или «действием». Так как страсть – это перманентный протез, заменяющий утраченную мать в стремлении восстановить утраченный дуальный союз с нею [96].

Чем дольше продолжается фрустрация партиципативной связи мать – ребенок, тем больше вероятность того, что в будущем ребенку предстоит оказаться жертвой какой-либо страсти. Наш пациент может служить парадигмой этому утверждению. Наряду с инфантильной страстью стремления к партиципации с матерью, многие маленькие дети на фрустрацию этого стремления проявляют еще и реакцию Каина.

III. Каинитические реакция грудных детей проявляются по-разному: a) кусанием грудного соска матери до крови; б) припадками яростного рева, доводящего грудного ребенка до посинения, а то и, возможно, что до так называемых аффективных судорог (младенческие судороги, эклампсия); а в дальнейшем в) депрессиями и г) приступами робости.

В своем исследовании Мелани Кляйн обратила на эти реакции грудных детей особое внимание, возложив на них ответственность за параноидные и депрессивные состояния. Она пишет:

«В самые первые месяцы жизни у грудного ребенка возникают садистические импульсы, направленные не только против материнской груди, но и против всего того, что есть внутри ее тела, импульсы вычерпать все, находящееся внутри ее тела, и поглотить, разоряя садистом все, что там внутри». Однако младенец не только проецирует свои садистические притязания на тело матери, но и включает их в собственное Я, то есть – интроецирует их. «Так получается, что совсем маленькие дети через ситуации страха (и с реакциями на него механизма защиты), приходят к состоянию, которое можно уже сравнивать с психическим заболеванием взрослых» [97]. На основании чего автор полагает, что основание шизофрении следует искать в оральном садизме маленького ребенка. А следовательно, в том периоде, когда «способность Я идентифицировать себя со своими объектами является еще весьма незначительной частично из-за того, что само Я еще недостаточно внутренне упорядочено, а частично из-за того, что интроецируемые им объекты – это те разрозненные объекты, которые отождествляются им пока что с испражнениями (Абрахам) [98]. Исходя из этой теории, М. Кляйн установила, что депрессия как следствие утраченной любви зависит от чувств индивида: принимает ли он себя или отказывается хранить хороший объект внутри себя и из-за этого, ощущая, что время лишения его груди рано или поздно еще вернется, он никогда не чувствует себя в безопасности. Основанием для отказа от этого является неспособность Я преодолеть свой параноидный страх перед внутренним преследователем». Таким образом, автор, выводя депрессию из параноидного состояния, и генетически выводит ее, оттолкнувшись именно от параноида [99].

В отношении этой теории, против которой резко выступает школа Анны Фрейд, судьбоанализ может заявить следующее.