Как Петербург научился себя изучать

Когда в середине 1920-х годов Анциферов присоединился к ЦБК, литературного краеведения в принципе не существовало. Несмотря на все публичные заявления о необходимости изучения российской территории «со всесторонностью и полнотой методов исследования и определяющих точек зрения», по большей части краеведы никогда не пытались расширить область своих исследований, включив в нее литературные материалы[282]. Конечно, встречались отдельные сообщения об обществах в регионах, которые помогли спасти от разрушения поместье известного писателя, приобрели важные литературные рукописи для местного архива или даже создали небольшую музейную экспозицию, посвященную тому или иному автору[283]. Однако эти усилия были во многом спонтанными: реакция отдельных местных групп на открывшиеся возможности или внезапно возникшие обстоятельства. Они не координировались и даже не поощрялись центром, а также не были результатом какой-либо широкомасштабной кампании по сохранению памятников, относящихся к истории русской литературы, или по проведению литературных исследований на местном уровне. До середины 1920-х годов советское краеведческое движение в целом проявляло к этим темам мало интереса. В докладах Первой всероссийской конференции научных обществ по изучению местного края вообще не упоминается литература, а журнал «Краеведение» за первые три года своего существования, с 1923 по 1925 год, не опубликовал ни одной содержательной статьи на тему литературных программ или исследований. На самом деле сохранившиеся документы свидетельствуют о том, что первое значительное публичное заявление о литературе и краеведении, первый призыв к движению начать общенациональную кампанию литературных исследований был сделан в декабре 1924 года. Н. К. Пиксанов, профессор Московского государственного университета, который, по-видимому, никогда раньше не играл важной роли в организованном краеведческом движении, выступил в Москве на Второй всесоюзной конференции по краеведению с докладом под названием «Областные культурные гнезда»[284].

Если судить по краткому обзору его доклада, включенному в дневник конференции, и по более поздней опубликованной версии доклада, Пиксанов, по сути, призывал к интенсивному изучению литературного наследия различных регионов страны[285]. Слишком часто, утверждал он, «когда говорят о русской литературе, то разумеют великорусскую, а под великорусской разумеют собственно столичную» [Пиксанов 1928: 88][286]. Это весьма несовершенное понимание литературной географии, по словам Пиксанова, было печальным пережитком деспотического прошлого России. На протяжении веков страна страдала от «старого исторического процесса централизации, подчинявшего суровой власти, сначала московской, потом петербургской, малые национальности, независимые области, местную жизнь хозяйственную и т. д., подчинявшего по возможности все одной политической и полицейской униформе и стиравшего безжалостно местные особенности». Однако теперь, когда «великая русская революция произвела изумительный по смелости и размаху опыт с расчленением прежней деспотии на составные части», Пиксанов призывал к согласованной кампании по устранению центристских предубеждений в изучении литературы [Пиксанов 1928: 85–86]. В течение почти ста лет критики говорили о различии между литературой Санкт-Петербурга и Москвы. По мнению Пиксанова, пришло время признать, что другие города и географические регионы также создали уникальные литературные традиции.